Под песню лириума

      Боль.       Тупая, тянущая боль пульсирующе отзывалась во всем теле. Обволакивала. Оплетала. Не хотелось вставать, не хотелось думать, не хотелось ничего делать. Лишь лежать, хоть целую вечность, и не двигаться.       «Почему… все так болит? Это чёртово утро… Мне надо выключить свет… хочу еще поспать...»       Обрывки мыслей всплывали и лениво крутились в голове, пока девушка, жмурясь и недовольно хмыкая, пыталась хоть куда-нибудь спрятать лицо от надоедливых солнечных лучей, играющих на коже золотистыми бликами. С протяжным стоном она перевернулась на бок — и почти задохнулась от резкой боли, пронзившей виски. Чувство было такое, будто кто-то выбил из легких весь кислород. Веки сжались сильнее. Зубы рефлекторно впились в губу.       «Нужно взять обезболивающее. На кухне были таблетки. Я должна подняться...»       С тяжелым, громким вздохом, с неохотой поняв, что от солнца и вынужденного пробуждения ей никуда не деться, девушка осторожно открыла глаза. И ужаснулась.       Она не была дома. Первая осмысленная мысль за все утро. И ясная. До жути ясная.       Стараясь не обращать внимания на ощущение, словно все её тело побывало в мясорубке, она в панике вскочила с постели и огляделась. Пальцы похолодели, ногти впились в ладони. Спина покрылась ледяным потом. Сердце нервно забилось в груди.       Сводчатый потолок, отделанный деревянными балками, был расписан яркими, будто живыми образами цветов, деревьев и птиц. Такими красочными, что пестрило в глазах, и рот почти невольно раскрывался в немом восхищении. По стенам расползались узоры необычных растений и странных, замысловатых символов...       Каменный пол холодом обжигал нагие ступни.       Послышался громкий треск: в горящем камине с новой силой вспыхнуло пламя, подняв в воздух сноп тлеющих искр.       Она обернулась, чувствуя, как подгибаются колени.       Кровать была накрыта тончайшим, почти нематериальным, шелковым балдахином. Не удержавшись, она легонько коснулась прозрачной серебристой ткани. Губы скривились в нервной улыбке. Из груди вырвался хриплый смешок.       Одну из стен спальни почти полностью занимало большое, решетчатое окно, приоткрытые створки которого были декорированы ярким витражом с затейливым орнаментом в виде ветвистой виноградной лозы. Солнечные лучи, преломляясь, мерцали на полу зелеными и фиолетовыми бликами. Тяжелые, молочного цвета шторы слабо колыхались от дуновения теплого ветра. Прозрачный тюль, дрожа, бледной паутинкой стелился по полу.       Пахло морем.       Угол комнаты занимал широкий письменный стол, заваленный ворохом пожелтевших бумаг; из хрустальной резной чернильницы торчали длинные причудливые перья. Рядом книжный шкаф — большой, массивный, доверху заставленный старинными фолиантами с истертыми корешками. Посреди спальни — ворсистый овальный ковер. На оставшихся трех мраморных стенах были развешаны картины и портреты. Роскошные, живые.       Дышащие.       Женщины, мужчины, целые семьи улыбались, хмурились, смеялись, взирая с полотен на невидимого наблюдателя. Глядя на изображения пейзажей, можно было вживую почувствовать терпкие ароматы хвойного леса, услышать крики порхающих в чаще птиц, топот гарцующих коней, поднимающих в воздух клубы пыли, одобрительный свист всадников, заливистый смех смущенных дам... Шум океана, ругань матросов, солоноватый привкус моря на языке, плеск воды о камни.       Но стоило первому впечатлению утихнуть, и становилось ясно, что комната большую часть времени была необитаемой. Необжитой. Заброшенной, хотя все вокруг сверкало чистотой.       «Что это?» — невольный вопрос едва не сорвался с языка, — «Что… происходит?»       Мучительная пульсация в висках, тем временем стремительно набирала обороты, постепенно охватывая ещё и затылок, шею, плечи...       — Госпожа! — чей-то громкий визг буквально выдернул из пелены неприятных ощущений, прогоняя наваждение. — Госпожа, вы очнулись! Ваш отец будет очень рад узнать! Надо рассказать... я сейчас же сообщу ему добрые вести, госпожа!       И снова тишина.       Что?       Дрожь. От самых корней волос до кончиков ледяных пальцев ног.       Госпожа?       Человека, вбежавшего в комнату подобно урагану, девушка не разглядела. Взгляд был мутный.       Госпожа?       Похоже, это была женщина. Невысокая, но очень худая. Или ребёнок?       ГОСПОЖА?!       Собственный внутренний крик отрезвил почти мгновенно. Девушка в непонимании уставилась на свои руки. Тело колотила мелкая дрожь. Сильная, как при лихорадке. Сердце набатом стучало в висках, с перебоями отдаваясь пульсацией куда-то в желудок.       Машинально потянувшись рукой ко лбу, она удивилась, не почувствовав пальцами жесткую челку и свои короткие, неизменно пушистые светлые лохмы.       Волосы были длинными. Очень длинными. Непривычно длинными.       И темными. Каштановыми. Прямыми. Очень мягкими.       Что за?       Взгляд в ужасе забегал по комнате. Зеркало!       — Лиссана!       Имя обожгло, словно хлыстом ударив по спине, пригвоздило к земле. Имя. Это её имя. Как… она это почувствовала? Нет... она это знала.       — Лиссана, ты очнулась! Ох, Создатель услышал меня! Дорогая, ты бы только знала, как мы волновались.       Один беглый взгляд в сторону — и её заколотило еще сильнее. Захотелось смеяться. Истерично. Со слезами.       Перед ней стоял мужчина, которого она просто не могла не узнать. Это был Данариус, широко раскрывший объятья.       Серые глаза лучились нескрываемой, но едва ли по-настоящему искренней заботой, а тонкие губы тронула легкая улыбка, испещрившая лицо мелкими морщинками.       Его рука сжимала вычурный, но невероятно красивый посох с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Седая борода почти сливалась с серебристой тканью домашней мантии. Шелк. Искрящийся, скользящий шелк. Наверняка безумно дорогой.       Она сглотнула.       — Д-данариус? — звук, вырвавшийся из горла, вышел тихим и надломленным. Испуганным. Может, стоило промолчать?       Мужчина на секунду замер. В глазах мелькнули беспокойство и страх. Пальцы еще сильнее сжали посох.       — Лиссана?       Он не подходил ближе. Смотрел, будто с опаской. Голос стал жёстче, а взгляд тяжелее. Он что… боялся её?       — Лиссана… ты помнишь, кто я?       «Конечно. Конечно, чёрт возьми, я помню!» — она мысленно заорала, чувствуя, как судорожно сужаются зрачки. На мгновение её даже ослепило. Она в самом деле помнила.       Или нет?       — М-магист… Данариус?       Она дрожала. Все её естество дрожало. Билось в конвульсиях. В почти животном страхе. Она знала, прекрасно знала, кто он! Но не так, как раньше...       Это знала та, что была здесь до нее.       — Я твой отец, Лиссана, — он говорил ровно, обманчиво спокойно. — Ты помнишь что-нибудь до того, как очнулась?       Получилось лишь покачать головой. Вымученно. Через силу. Ей стоило огромных усилий не упасть обратно на кровать и не разрыдаться. Мысли путались, не получалось сосредоточиться, не получалось думать! И это пугало. Перед глазами мелькали лишь хаотичные обрывки воспоминаний. Блеклых, тлеющих.       Тиканье часов, слабое свечение монитора, гул работающего компьютера, терпкий запах кофе, тихий скрип матраса, неосторожные проклятия, брошенные в никуда...       Чёрт.       Она слабо осела на постель. Рядом прогнулась перина. Данариус присел рядом и положил морщинистую ладонь дочери на колено. Почти в ту же секунду тяжёлый ком встал поперёк горла, не давая возможности нормально дышать. В груди вспыхнула непривычная до этого... злость, но девушка сумела сдержать этот порыв и не скинуть с себя руку.       Вместо этого ей вдруг захотелось встать и убежать отсюда; бежать, стирая ноги в кровь, но лишь бы как можно дальше-дальше-дальше...       Она одернула себя. Нет, это не её чувства. Не её эмоции. Во всем виновата память. Память этого тела.       — Вы тренировались с Адрианой в стихийной магии, — с хладнокровием и расстановкой начал говорить магистр, — Сражались на дуэли, но ты вдруг застыла на месте, как вкопанная... Адриана уже успела выпустить заклинание. А ты все стояла там, не шевелясь…       Он вдруг глубоко и судорожно вздохнул. Словно и правда беспокоился.       — Никто не успел ничего сделать. Ты упала, несколько часов лежала без сознания; сердце… почти остановилось. Лекари не знали, как тебе помочь...       Девушка отчаянно не верила, что этот неуверенный шепот мог принадлежал Данариусу. Тевинтерскому магистру. Беспощадному магу, готовому ради развлечения резать людей, как свиней на убой.       Да быть этого не может.       — Мне… мне надо побыть одной... — чуть слышно выдавила из себя Лиссана и подняла голову, устремив на магистра полный немой мольбы взгляд, — Прошу… отец.       Слово ядовито обожгло язык. Так...непривычно.       Мужчина лишь кивнул в ответ, мягко погладил вздрогнувшую дочь по плечу и, поднявшись, бесшумно скрылся за дверью. Ему тоже надо было подумать.       Услышав звук удаляющихся шагов, она вскочила. Так резко, насколько позволяла гудящая, будто осиное гнездо, голова. Дрожа, подошла к большому зеркалу, зажмурилась.       Пожалуйста, нет.       С трудом разлепила отяжелевшие веки.       Умоляю, прошу…       Это была не она. Какой-то другой, совсем чужой человек. Не она...       Девушка. Уже не девочка, но еще далеко не женщина, она была красива.       Стройная талия была стянута тонкой атласной лентой. Округлые бедра, прикрытые струящейся тканью, выгодно подчеркивал расшитый мелким жемчугом пояс. Платье в пол из очень легкой, приятной на ощупь ткани нежно-голубого цвета почти не скрывало длинные ноги; выглядывающие из-под подола голые ступни казались небольшими, почти детскими. Пышные рукава, перехваченные шелковой тесьмой у плеч, локтей и запястий, были воздушными, полупрозрачными. Широкий, украшенный ажурным кружевом вырез открывал взгляду тонкие, чуть выступающие ключицы и острые плечи. Белая матовая кожа — настолько нежная, что, присмотревшись, под ней можно было разглядеть изящный рисунок тонких голубоватых вен. И волосы. Шелковистые темно-каштановые пряди спускались почти до самых бедер, приобретая на солнце оттенок жидкой бронзы.       Она наконец осмелилась внимательнее посмотреть на лицо.       Всё та же аристократическая бледность, лишь щеки окрашены легким румянцем. Немного резкий профиль точеных скул. Небольшой, с маленькой горбинкой нос. Дерзкий изгиб чувственных губ — сейчас бескровных, искусанных, но всё равно невольно притягивающих взгляд. Глаза. Глубокие, мерцающие. Большие, светло-серые, в обрамлении густых черных ресниц. Они блестели, словно капельки расплавленного серебра: горячего и мягкого.       Дыхание почти выровнялось, пульс вернулся в привычный ритм. Напряженные мышцы понемногу расслабились, пальцы потеплели, но... Но тут взгляд метнулся выше, и виски скрутило новой волной острой боли.       Кровь.       Она не сразу заметила её, скрытую за прядями волос. Высохшая корка на царапине, что когда-то была свежей раной, проходила через левый висок и заканчивалась за ухом. Она была коричнево-бардовой. Густой. Ей казалось, что она все еще стекала по коже. Такая горячая. Живая.       Отчаянный крик вырвался прежде, чем сознание успело определить причину. Кровь. Она боялась лишь одного ее вида.       К горлу подступила тошнота.       — Госпожа! Госпожа Лиссана! Пожалуйста, успокойтесь, прошу вас! Госпожа, я помогу, только скажите, в чем дело! — скулящий, на грани истерики возглас звучал в ушах глухо, будто сквозь толщу воды.       Чье-то взволнованное лицо маячило у нее перед носом. Она не видела ничего вокруг. Все было алым. Красным. Всюду пахло кровью. Она слышала скрип автомобильных колёс, отчаянный крик мужчины и протяжный женский плач, оглушающую сирену скорой и чьи-то бесконечные, бесконечные споры...       — Лиссана!       Знакомый голос сработал лучше, чем самая сильная пощечина: в глаза снова смотрел Данариус. Серая радужка нездорово поблёскивала, зрачок дрожал, судорожно сужаясь и расширяясь. Костлявые руки мертвой хваткой вцепились в хрупкие девичьи плечи.       — Т-тут кровь, кровь, она везде, кровь…       Она не узнавала себя. Голос был сиплый, безумный, утробный... словно из самых темных глубин подсознания. Тело не боялось. Боялся разум.       И в этот раз точно Её разум.       — Кровь? — мужчина оторопело уставился на глубокую царапину, идущую через висок. — Ты испугалась... крови?       Кивок. Дрожащий, неуверенный.       Данариус опешил. Не верил. Просто не мог поверить. Как дочь тевинтерского магистра могла боятся крови? Того, в чем должна заключаться вся её жизнь. Её сила. Власть. Весь её мир.       Этого не могло произойти. Она еще полноценно не бралась за изучение магии крови: ей только-только должно было исполнится восемнадцать. Было рано, еще не время.       Но... бояться? Всегда ли?       О, нет.       Он видел, с каким нездоровым восхищением она взирала на кровавые жертвоприношения демонам. Словно безумная проглатывала каждую строчку в книгах, хотя бы косвенно повествующих об этом. С возвышенным трепетом изучала ритуалы, искала и поглощала любую информацию, которая могла пролить свет на тайны магии крови. Как боготворила его за это. Как склонялась перед его могуществом после. Как фанатично пылающим взором смотрела на иссушенные трупы рабов.       Как мечтала попробовать.       Магистр обессилено отпустил плечи дочери, осторожно усаживая её на край кровати. Взгляд её глаз был полон чистейшего, первозданного ужаса. Неподдельного.       Это было плохо.       Лиссана не переставала дрожать. Хотелось плакать, но слёз не было. Желчь оставила во рту кислый, едкий привкус, обожгло десна. Губы пересохли, лицо исказилось в жуткой гримасе. Ноздри расширялись, остервенело вдыхая воздух. Слишком много навалилось.       Слишком много!       — Позови лекаря. Живо, — прозвучал резкий приказ. Кожу Лиссаны обдало холодом: Данариус дышал мертвецки ледяным воздухом и был бледен, как мертвец.       Женщина рядом энергично закивала, поспешив выйти из комнаты. Остроконечные уши, оттопыриваясь, торчали из светлой копны спутанных кудрей. Эльфийка.       Она об этом не подумала.       Истерика незаметно притупилась, отступила на второй план. Осознание всего произошедшего вмиг стало таким незначительным, что хотелось смеяться в голос.       Она здесь. Каким-то чудом, благодаря злой прихоти вселенной, она очутилась здесь. И пусть по ошибке, пусть погибнув, пусть даже в треклятом сне...       Ведь он тоже был здесь.       Фенрис.