Падение к Солнцу

Но, может… Солнце на пяти градусах под горизонтом — гражданские сумерки. Серый свет, позволяющий смотреть себе под ноги, но не позволяющий любоваться красотами вокруг. В этом сером утреннем свете яркие домики блекли, тускнели, город становился похож на литературную деревню. Квиритус летел сквозь гражданские сумерки, нёсся сломя голову. Бежал, едва успевая смотреть под ноги, бежал, не замечая того, как это чужое, непонятное место похоже на привычные ему пейзажи. Ему не было никакого дела до того, что объединяло две локации — ведь теперь он понял их главное различие. Что произошло? Ничего особенного: Квиритус просто понял, что горожане регулярно принимают наркотики. Да, всего лишь. Примерно в час ночи он заметил, что идиотское хихиканье часто следовало за чавканьем, и сделал ожидаемые выводы — как-никак он был сыном Витольда Кэрролла, создателя величайшей серии романов о наркоторговцах. Только где-то в районе часа ночи Квиритус постиг «сакральный смысл» всех этих вкусностей, раздаваемых направо и налево, постиг секрет «особенного городского» шоколада. «Четыре пары разноцветных крыльев» рисовали психотропные вещества (и иже с ними) мерзостью, гадостью; Квиру было больно и омерзительно думать, что обаяние и постоянная весёлость Аглаи уходили корнями в такое, в такое… Не менее больно было осознавать, что вчерашнее счастье, которое он приписывал влюблённости и хорошей погоде, на деле оказалось лишь следствием неосторожного обращения с местными сладостями. Квиритус летел. Летел, мчался в последний возможный островок разума в этом оглушительно хохочущем мире — в здание городской администрации. Здравый смысл, книги отца — все сошлись на том, что если кто здесь и воздерживается от сомнительных десертов, так это те, кто должен управлять этим безумием. Ведь в конце концов, раз в пирожных есть наркотики, значит, кто-то их туда подсыпает — и этот кто-то, разумеется, не стал бы сам употреблять в пищу «счастливые» вкусности. Не вижу смысла и здесь играть в неопределённость — конечно же Квиритус был прав, и кексики действительно пекли местные чиновники. В переносном, разумеется, смысле. Нет, это не было заговором против мирного населения, скорее напротив — ведь, если опустить проблемы гуманности и морали, наркотики дарили только счастье, а счастливым горожанам было абсолютно наплевать на мораль и гуманность. Просто счастье, только счастье — бессмысленное счастье — остроумный выход из мучительного противоречия потребностей, растущих быстрее возможностей. Здание городской администрации представляло собой… просто здание. Яркое, красивое — и в этом плане ничем не отличающееся от других рядом стоящих зданий. Четыре симпатичных башенки, похожие на апельсиновые кексы, украшенные взбитыми сливками. Даже мрачные зашторенные окна, дверь из тёмного дерева казались пятнами шоколада на десерте. Но в кремово-оранжевый цвет здание было покрашено только снаружи — внутри оно практически ничем не отличалось от привычных Кэрроллу помещений. Как будто кусочек литературной деревни спрятали в огромном пудинге. Квиритус как будто вернулся домой. Появилась почти что уверенность в том, что здесь с людьми можно по-настоящему поговорить — не о глупостях, не хихикая через слово, не превращаясь в полупридурка. Поговорить всерьёз и о серьёзных вещах. Он даже как будто почувствовал симпатию к будущим собеседникам; и тут же одёрнул себя: он пришёл сюда выяснять, что за катавасия творится в городе и почему его никто не предупредил, а не ради «простого человеческого общения». Квиритус похлопал по щекам, вспомнил о так и не дописанной повести и вернул себе своё законное негодование, надавил на самую блестящую ручку. Он не ошибся — дверь с самой блестящей, натёртой бесконечной чередой потных ладоней ручкой открывалась чаще других и действительно вела в некое подобие справочной. За толстым столом перед компьютером сидел молодой человек, чуть младше Квиритуса. Быстро нажав Ctrl+S, он с интересом посмотрел на посетителя. Новое лицо — и это новое лицо не выглядело ни бессмысленно-счастливым, как лица посетителей-горожан, ни дружелюбно-деловым, как лица только прибывших новых сотрудников. Это лицо выглядело…растерянным? Квиритус подошёл к столу, отчаянно пытаясь вспомнить, какие вопросы он только что хотел задать. Смешно сказать — литератор, сын Витольда Кэрролла, а не может сформулировать свои мысли. Зачем вы травите людей наркотиками? Нет, не так. Что вы подсыпаете в сладости? Нет, совсем не то. Как вы могли? Ну, тоже не годится. Почему меня никто не предупредил?  — Почему меня никто не предупредил?  — Простите, что?  — Почему меня никто не предупредил?.. Посетитель явно был не в себе. Молодой чиновник приглашающим жестом указал на диванчик в углу.  — Может быть, если вы подробнее объясните мне суть вашей проблемы, я смогу вам помочь?  — Почему меня никто не предупредил о наркотиках? Наркотики, наркотики… Это что-то старое, неприятное. Кажется, что-то вроде табака, что-то вроде вдыхания дыма от горящего табака, только более общее. Вдыхание дыма от других горящих растений? Поедание листьев?  — Прошу прощения, я, кажется, не расслышал. О чём вас не предупредили?  — О наркотиках.  — Я вас не понимаю. Что вы подразумеваете под этим словом?  — Наркотики.  — Что это?  — Это то, что вы подсыпаете в сладости. Тут до юноши дошло. Вот только…наркотики? Почему этот странный посетитель, одетый как местная администрация, называет ВИВАСват таким странным старым словом? Парень слышал, что вдыхание дыма раньше считалось омерзительной привычкой, не приводящей ни к чему хорошему — если, конечно, не считать чем-то хорошим больные зубы, лёгкие, печень, почки и ещё около центнера больного мяса. Что общего может иметь с таким странным занятием их ВИВАСват, единственным побочным эффектом которого было бессмысленно-счастливое выражение лица? Программа жизни, разработанная лет семьдесят назад творческой группой гениальнейших психологов, сексологов, фармацевтов и литераторов описывала каждый день восьмидесятисемилетней человеческой жизни и была рассчитана таким образом, чтобы все эти восемьдесят семь лет испытывать непрерывное, постоянное, каждый раз новое и потому никогда не надоедающее счастье. Величайшее дитя своего века — и омерзительнейшее порождение века предыдущего: что между ними общего?  — Кажется, я понял, о чём вы говорите. Пожалуйста, расскажите подробнее, что произошло.  — Я приехал в ваш город, надеялся отдохнуть. А у вас тут наркотики в сладостях. А у меня, между прочим, командировка, у меня, между прочим, работа стоит, романы не пишутся. Какая работа, когда на каждом углу в руки пирожные суют, от которых потом полдня хихикаешь? У молодого сотрудника округлились глаза:  — Вы… Вы ели пирожные?!  — Ну да, а как их не съесть, если их чуть ли не в рот засовывают?  — Погодите-ка… Вы хотите сказать, что вы не знали про ВИВАСват? - Нет. А что это?  — Что это?! «Всем И Вся Абсолютное Счастье» — программа жизни 95% людей, не занятых в процессах управления или творчества. И вы не знали о ней? - Нет. И как… Как этот… Эта программа связана с моими неприятностями?  — Не знали, правда? Правда не знали? Действительно?! Серьёзно?!  — Как эта. Программа. Связана с моими неприятностями? - Да..напрямую: все эти вкусности — её пункты: роботы-морожещики различают людей в лицо и выдают ему ровно настолько пропитанные определёнными веществами сладости, сколько предписано в его возрасте ВИВАСватом. Разумеется, все роботы связаны друг с другом, и они учитывают, сколько человек сегодня уже получил. Вы, вероятно, просто похожи на кого-то из местных — нелепое недоразумение. Просто постарайтесь забыть всё, что произошло, уезжайте прямо сейчас, вернитесь к себе, займитесь работой… Ваши вещи мы отправим почтой. Где вы живёте? - Я..не могу, у меня командировка, я повесть не дописал… И вообще, — воспоминания о бедной просящейся на ручки повести разбудили в Кэрролле притихшее на время негодование, — разве меня не должны были предупредить об этой… вашей… ВИВАСвате? - Ну.. Мне казалось, что все, кто не участвует в программе, знают о её существовании. Сложно не понять, когда твои друзья после окончания школы постепенно превращаются в пёструю хихикающую массу.  — Я никогда не встречался со своими бывшими одноклассниками, которые уехали в города.  — Родственники? Просто знакомые горожане?  — Никого.  — А зачем вы тогда вообще сюда приехали?  — Девушка… И я, кстати, не могу просто так взять и уехать, не попрощавшись!  — Как вас зовут? - Что? - Имя. Ваше имя.  — К-квиритус. Квиритус Кэррол.  — Так вот, мистер Кэррол, неужели вы всё ещё хотите встретиться с этой девушкой, после всего, что узнали здесь? Вам же, наверное, нравилась её улыбка, её постоянная весёлость, солнечность, её смех. Вы, Квиритус, писатель, верно? Наверное, яркие платья этой девушки очень выделялись на фоне скромной одежды ваших коллег, да? И вот теперь увидеть других горожан, и вот теперь узнать такое. Неужели, мистер Кэррол, вам всё ещё хочется «попрощаться»? Квиритус замолчал. Паренёк, наверное, был прав: все тёплые воспоминания об Аглае перекрывал уродливый речетатив («…мерзость, мерзость, мерзость…») в его голове. Её фигурка стала казаться ему нелепо яркой, искуственной, словно вылепленной из детского пластилина. Квиритус представил город: оранжевые, нежно-салатовые, голубые стены сочатся вязкой слизью, её потоки стекают на свежевымытый асфальт, переплетаются, смешиваются в пёструю липкую субстанцию, затопляют городские улицы. Из радужной слизи поднимаются пластилиновые фигуры: без лиц, с огромной щелью вместо рта, в которую непрерывным потоком летят крохотные печеньки и дольки шоколада. Фигуры поворачиваются к нему, вылепливают жутковатое подобие улыбки и неуклюже двигаются к нему, своим нелепым порывом поднимая волну затопившей улицы разноцветной дряни; и эта волна несётся на Квиритуса, похожая на зевок огромного пёстрого бегемота, поднимается всё выше, обнажает измазанные в шоколаде зубы и нежно-розовую пасть, и… разбивается о толстый письменный стол. Квиритус кое-как написал на первом попавшемся листе бумаги свой адрес, адрес Аглаи; пробормотал что-то вежливо-прощательное и сбежал. Нежно-розовый диск Солнца прячется за домами, словно девушка, заигрывающая с незнакомцем. Шесть часов утра. Маленькая Земля привычно крутится вокруг своей шаткой оси, чтобы для маленьких людей прошло ещё немного времени; не зная, что маленькие люди уже давно доверили считать часы и минуты браслетам на запястьях. Маленькая Земля привычно чертит круги в пустоте, всё меньшие и меньшие круги. Маленькая Земля, как котёнок, выгибает водную спинку под ласкающим солнечным теплом. Маленькая Земля продолжает медленно падать. Алый вокзал казался частью нежно-кровавого неба, его продолжением. Плащи принуждённо-весёлых цветов, изуродованные счастьем лица — город ухмылялся Квиритусу в спину запахом корицы. Электричка привычного, родного сине-серого цвета хмуро смотрела на Квира, словно на опаздавшего друга. Подождав, пока взъерошенный литератор выберет купе, электричка неторопливо стартовала. На экране оконного стекла киноплёнкой замелькали природно-промышленные пейзажи: чёрные ячейки солнечных батарей вперемешку с кустами, провода линий электропередач сквозь весенние зачатки листьев, вытянувшиеся над леском выхлопные трубы заводов. То, что вчера было всего лишь фоном для тёмного силуэта хохочущей девушки, сегодня стало самодостаточной пейзажной галереей. Задний план выступил вперёд. Квиритусу казалось, что в купе пахнет шоколадом. Квиритусу казалось, что в купе пахнет Аглаей. Он пересел в другое, но и оно оказалось насквозь пропитанным Аглаей и шоколадом. Квиритус заглянул в третье, четвёртое, Квиритус бежал по электричке, распахивая двери, и из каждого купе на писателя вываливался сладкий рыже-зелёный запах. Мне всё это мерещится. Мне всё это мерещится. Мне всё это мерещится! Отчаянные вопли резервных запасов здравого смысла кое-как привели литератора в чувство. А  разве ожидалось что-то иное, ожидалось, что можно просто сбежать и с корнями выдернуть из памяти самое яркое пятнышко на её серовещественном фоне? — здравый смысл перешёл на наставительно-ироничные интонации. Короткая поездка, возмутившая рой бескрылых желаний в бедном Квире, приговорённом теперь любую встреченую девушку сравнивать с Аглаей, приговорённом теперь бродить по литературной деревне и вспоминать пёстрый город. Приступы плохого настроения с этого дня будут вдвойне мучительны, ведь теперь любой приступ плохого настроения будет усугубляться мыслью о том, что если бы Квиритус в своё время уехал в город, он бы ни о каких приступах плохого настроения и не знал. Злость, обида, отвращение бешеными кошками носились по шведским стенкам рёбер. В животе словно включились танцующие фонтаны, выстреливающие разноцветными струями в горло; и в горле подсвеченная вода загустевала, сворачивалась комочком и застревала. Профессиональный литератор пытался описать своё состояние, но снова и снова получал бессмысленные несвязные фразы. А электричка замедляла ход, въезжая на территорию деревни. Окна лениво показывали пустой вокзал, таблички, пластиковые скамейки и одинокого встречающего. Владимир Халпберн бодрым утренним шагом маршировал рядом с тормозящим составом. Когда электричка окончательно остановилась и двери открылись, он встал немного правее выхода, так, чтобы вернувшийся Квир сразу его заметил.  — Доброе утро, Квиритус. - Эмм..доброе утро. А как.. Как вы узнали, когда я приеду?  — Позвонил родителям. Они сказали, что утром тебя уже не было, и я решил встретить самую раннюю электричку.  — Но зачем меня вообще встречать?  — Поговорить. Квиритус изобразил удивлённое выражение лица.  — Поговорить? О чём?  — О многом. Как тебе город?  — Н-нормально…  — Нормально, уверен? Тогда почему сбежал оттуда на первой же электричке?  — Простите, Владимир… Это не потому.. не потому, что мне не нравится ваша сестра.. или ваша семья, просто… Просто мне неприятно было оставаться в месте, где люди едят какую-то странную веселящую гадость, и вообще… И вообще, вам ведь тоже это не нравится, я помню, Аглая рассказывала, как вы отказывались есть городской шоколад! И, и…  — Успокойся. Я не пытаюсь тебя ни в чём обвинить или хотя бы упрекнуть. Просто честно скажи: как тебе город? Разговор остановился на пару минут. Квир всё ещё не был уверен, что его мнение не обидит Владимира, и старался подобрать слова помягче.  — Квир. Я действительно не расстроюсь, что бы ты мне ни сказал. - Но..  — Не обижусь. Правда. Правда, не обижусь. Рассказывай давай!  — Ну… Город меня напугал. То есть, сначала он мне даже понравился: все люди весёлые, яркие, дома тоже яркие, не как у нас. Все смеются, едят сладости. И я тоже их ел, и мне тоже было смешно, мне было невероятно хорошо, как будто меня начинили шариками счастья. А потом, а потом, ночью, я понял, что всё это веселье вызывают сладости.. как в папиных книгах. Побежал к местным управляющим. Там мне рассказали, что поедание этих.. «непростых» вкусностей у горожан в порядке вещей, что они почти всю жизнь их едят, и… И Аглая тоже. Я понял это, испугался и сбежал.  — То есть ты действительно до этой командировки ничего не знал про ВИВАСват? - Нет.. А.. Вы знали? Чёрт, конечно знали, вы же поэтому не ели гостинцы, правильно?! Но почему тогда меня не предупредили, отправляя в такую командировку?  — Не рассказал, да. Ну, во-первых, потому, что о программе жизни горожан знают практически все; не удивлюсь, если ты окажешься единственным в литературной деревне, у кого — так уж получилось — нет ни друзей, ни родственников, живущих в городах. И, во-вторых, я же видел, как ты влюблённо таращился на Глаю, поэтому и решил, что простых слов в такой ситуации будет недостаточно. - Так. Вы. Это. Специально..? - Да. Зато теперь вы, Квиритус, не понаслышке знаете, что такое город и будете, как все нормальные люди, обходить стороной горожан и горожанок. Квир круглыми-круглыми глазами смотрел на старшего литератора. Возможно ли, что всё это безумие имело своей целью внушить ему такое же, как и у коллег, отвращение к большей части человечества? Внушить презрение к людям, которые предпочли сделать из своей жизни вариацию чьего-то чужого сюжета, а не собственную историю? Мысли пузырьками взболтанной газировки носились в голове литератора. Но за рабочим компьютером все его коллеги жили по принципу «так проще», создавая бесконечные вариации чужих выдумок. Тогда почему они презирали в реальной жизни то, что считали приемлемым в литературе? «Да ведь ты сам недавно презирал городскую жизнь» — ехидно напомнил самым наглым образом переметнувшийся на другую сторону здравый смысл. Квир попытался возразить, оправдаться, но воображаемый собеседник только саркастично хмыкнул в ответ. Квиритус эмоционально доказывал, что утром он испытывал скорее отвращение, чем презрение, но ответ остался таким же. - Ну, кажется, вам есть, над чем подумать, а мне пора. Продолжим разговор завтра, в Доме Литераторов. До свидания, Кэррол.  — До свида… Владимир развернулся и ушёл, не дослушав ответное прощание. А Квир остался, единственный человек на маленьком деревенском вокзале. Растерянный, как ребёнок, оставленный мамой в очереди; брошенный всеми своими мыслями, легкомысленно сбежавшими из родной головы. Он медленно, словно по полузабытой привычке, двинулся к выходу, и привычные ненавязчивые краски знакомых мест тихо приветствовали его. Тротуары, за эти два дня ставшие ещё немного грязнее; клён, поймавший Солнце. Квиритус подставил голову апрельскому мокрому ветру и позволил ногам самим выбирать дорогу. Весенний воздух и усталость унесли с собой последние намёки на злость. Разум, свободный от искажающих эмоций, медленно перерисовывал картину мира; замазал белым и заново расчерчивал окрестности деревни. Аглая, ВИВАСват, Алый вокзал. Всё, что знал о городе Квиритус, находило своё место на наброске. Кисть, баночки гуаши - всё, что знал Квиритус о городе, он раскрашивал заново. Смех прохожих — чудесно, рыжий мазок перечеркнул чертёж. Мороженое — прекрасно, жёлтая полоска присоседилась к оранжевой. Парк, фонтаны, яркие домики — замечательно, поверх жёлтого лёг красный штрих. Чётко размеченная программа, веселящие сладости, однообразие — мерзко, дико; на красно-жёлтом рисунке кисть оставила тёмные пятна. Последняя деталь — и у Кэррола снова есть чёткое представление о мире. Однако оно не совсем совпадает с тем, которое ожидал Владимир. В нём нет даже намёка на отрицательную оценку городов или горожан. Квиритус больше не считал ВИВАСват чем-то мерзким: отвращение, родившееся шесть часов назад, не успело въесться в голову настолько, чтобы его нельзя было оттуда выдавить бесстрастной переоценкой ценностей. Мнение литератора о городе теперь звучало бы так: прекрасное место, со своими недостатками. И это мнение, как он, конечно, понимал, отличается от мнения остальных литераторов. Если бы Витольд Кэррол случайно узнал, что сейчас думает его сын, он бы сразу объявил себя бездетным. Витольд Кэррол, создатель серии, в которой роман за романом уничтожается мир, пропитанный психоактивными веществами. Витольд Кэррол, единственный родитель, на выпускном не переживавший о том, что сын может выбрать судьбу горожанина. На выпускном Квиритусу действительно не хватило дерзости поступить не так, как ожидал отец, — а может, ему помешало сбежать отсутствие хоть какого-нибудь представления о городе. А может, сказались частые домашние лекции старшего Кэррола о том, что лёгкий путь равносилен падению, и что только пройдя своим особенным путём через заросли жизни можно из человека превратиться в уважаемого человека, а превращение из человека в уважаемого человека должно быть конечной целью любого человекоподобного существа. Но выпускной давно прошёл, и выбор был сделан, и уже не имеет никакого значения, что именно на него повлияло. Солнце важно раздулось, подползая к высшей точке своего суточного пути. Ещё примерно четверть часа — и наступит местный полдень, и Солнце начнёт свой ежедневный медленный спуск, чтобы вместе с последней электричкой потеряться где-то в направлении на город. Квиритус обернулся: где-то там, на северо-западе под горизонтом пряталось место, в которое он пообещал себе никогда не возвращаться. Пряталось то место, куда уезжали семнадцатилетние ребята, выбравшие лёгкий способ дожить до белых тапочек. Пряталось место, в которое давно не семнадцатилетнему Квиритусу не было никакого смысла возвращаться.  Но, может… А кто его знает. Городские сладости дарили литератору приятные необычные ощущения, хоть и предназначались они вовсе не ему. Конечно, это ещё не значило, что ВИВАСват можно адаптировать под опоздавшего беглеца, но оставляло какую-то надежду. В конце концов, никто же ему не мешает спросить?