100 дней Росситая

***

      Мерзко пахло сыростью, плесенью, страданием; от лежания на твердом полу болели голова и спина, а от многодневного голода все сильное тело сковала противная слабость.       Иван поднял голову, скользнул взглядом вокруг себя, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь в тяжелой тьме, но ничего не увидел и снова опустил затылок на влажный, покрытый мягким мхом пол своей камеры.       Это было обидно, больно, но так логично: если нужен виноватый, то пусть будет Брагинский.       Мог ли он предотвратить кризис, войну, голод? Честно говоря, вряд ли. Но когда гнев крестьян ударился о ворота дворца, когда император вышел и пальцем указал на него, объявляя именно Ивана виновником всего того ада, что обрушился на российские земли — мог ли Иван что-то им всем объяснить, перекричать рев, разорвать цепи, выбить двери тюрьмы, в которую его кинули гнить без возможности отдать богу душу?       Нет, нет, он не мог.       Иван перевернулся на другой бок, лежа и от безделья размышляя. Грянувший сразу после войны голодный год, когда почти все семьи остались без сыновей, а то и отцов, когда на кровавых полях всего мира не взошла пшеница, сгнил картофель, огромный град побил крыши — думали ли они, чем обернется для всех этот кризис? Страны стали ненавистны, стали отвратительны своим же людям, и Иван не мог знать, какая кара ждала сестер, друзей, соперников; как жестоко были они наказаны, избиты, изнасилованы, или даже брошены в тюрьму, как он?       У людей всегда виноваты сильные.       И бьются ли еще их сердца, течет ли кровь по жилам, увидит ли он их вновь…       Увидит ли он Китай?       Шальная мысль болезненно отдалась в голове. Китай! Яо. Яо! Что сделали с ним? Как обошлись с ним? Ивану дробили кости в ногах и рвали ногти на руках, прижигали стопы, протыкали кожу — вынес ли Яо то, к чему приговорили его? Кричал ли он, рыдал ли он, трещали ли в тисках палачей его пальцы?       Мысль о Китае все сильнее и сильнее овладевала его разумом, охватывала его, пожирала; его собственные страдания померкли на фоне воображаемых страданий соседа, сердце заколотилось сильнее, слезы жалости и бессилия, не показавшиеся палачам, подступили к векам, отчаяние сковало грудь, и впервые за время своего заключения, Россия начал горячо молиться, касаясь бледными губами пола, глухим голосом умоляя господа оградить Китай от возможных страданий.       И переправить те муки, что причитались ему, на Ивана.

***