100 дней Росситая

***

      Перо неприятно шуршало по бумаге; обе стороны поставили свои подписи и поглядели друг на друга, а затем холодно пожали руки и медленно покинули темное, пыльное помещение, в которое через крохотное окошко под потолком едва пробивались солнечные лучи.       Только двое остались стоять по разные стороны старого стола.       Вскоре, впрочем, тишина начала действовать на нервы.       — Я… Не был рад встрече.       — Право, худшие несколько часов в моей жизни.       — Надеюсь, вы не чувствовали себя как дома.       — О, не волнуйтесь, вы ужасный хозяин.       — Какое счастье! Значит, я могу рассчитывать, что мы больше никогда не увидимся?       — Я сделаю для этого все.       Часовые переглянулись, понимающе ухмыляясь: этим двоим на роду было написано как можно сильнее ненавидеть друг друга, презирать, сражаться.       Написано-то было, но…       Один из них пошел; звуки его шагов разносились по комнате, уносясь глубоко под своды помещения, но затем прервались, и вновь раздался голос:       — М-м… Я надеюсь, вы уберетесь поскорее.       Ответа не было.       Там, за тяжелыми деревянными дверями, в грязной полутьме, они бросились в объятия друг друга, со всей своей мужской силой прижались друг к другу, и голова кружилась от тепла и запаха любимого тела, и ноги едва держали от эйфории, и дыхание сбилось, дрожало; а горячие руки в страстном безумии заскользили по одежде, забираясь под нее, касаясь кожи, обжигая ее, стремясь до мельчайших подробностей запомнить ощущение близости любимого человека, любимой души, ведь расставание дышало в затылок; и, не выдержав наплыва всепоглощающего счастья, один из них застонал:       — А-ах…       А другой зашептал:       — Тише, тише, часовые услышат. Надо идти, надо расстаться. Но я не хочу тебя отпускать!       — И я, и я не хочу! Но мы… Мы враги, навсегда враги. Мы рождены врагами. Нам запрещено…       — Да, запрещено, да, радость моя, запрещено, — и заговорил громче. — Вы мне отвратительны.       — А вы отвратительны мне!       И многое можно запретить человеческому существу; можно запретить любить, радоваться, дружить, говорить; можно запретить улыбаться или плакать, жить или танцевать; но одни короткие, страстные объятия в сумраке пыльной комнаты, едва освещенной солнечными лучами через крохотное окно под потолком — лишь это кто же запретит?!

***