100 дней Росситая

***

      Яо опустился к речке, подобрал со дна плоский камушек и бросил в воду, а после тихо позвал:       - Иван… это я.       Вода помутнела, заметно взволновалась, даже забурлила, и с самого дна реки поднялась человеческая фигура.       Он был обмотан тиной, заменявшей ему одежду, и все равно выглядел полуобнаженным; тело его было прозрачно настолько, что можно было увидеть противоположный берег реки, что был позади него; а большие, ясные глаза были нечеловеческими, нечистыми, и лиловыми, будто кристаллы аметиста.       Яо широко улыбнулся, когда водяной приблизился к нему, и без содрогания позволил холодным, склизким губам коснуться своей щеки.       — Ты пришел при свете дня, Яо. Такого не бывало ранее.       — У меня… дело.       Еще в тот день, когда Яо, поскользнувшись, упал с моста, а Иван, сжалившись над совсем молоденьким юношей, вытолкнул его на поверхность, и так зародилось меж ними то странное, недостойное жизни чувство, поведал ему водяной, что не может его дух упокоиться, пока не вернет он вещь, что связывает его с землей, и до той поры повинен Иван жить в мутных водах реки и утаскивать на самое дно смертных людей.       И, позволяя холодным, прозрачным рукам обнимать свое теплое тело, думал Яо, что просто обязан вернуть Ивану ту самую вещь, а после, осматривая все города, что раскинулись по обе стороны реки, искал Яо людей, кто знал Ивана, чтобы выпытать у них предположения о том, какой предмет был ему дороже всего на свете.       И теперь этот предмет лежал у него в сумке, а Иван, вытянув прозрачное тело, нежился на солнышке и ждал объяснений.       — Яо?       — Вот.       Из сумки он вынул бежевый, чуть поеденный молью шарф, много лет не видавший хозяина, и по тому, как переменилось лицо водяного, он понял, что не прогадал.       — Бери.       — Яо… Яо, спасибо! Но ведь теперь я исчезну, и мы больше уже не увидимся. Готов ли ты?       Он коснулся перепончатой рукой теплой щеки Яо, и тот натянуто улыбнулся, чувствуя, как сердце не позволяет отпустить его, горячо любимого, а душа требует совершить достойный поступок, пусть и в ущерб самому себе.       Привстав, Яо своими руками обернул шею Ивана бежевым шарфом, огладил светлые, мокрые его волосы, и вдруг сам не понял, как водяной обратился в фонтан воды, ручьями потекший по одежде и телу Яо.       И даже если грудь рвал горький плач, и даже если река обратилась в одно сплошное пятно от слез, глубоко в душе Яо был бесконечно счастлив.       Так же как и водяной, обретший наконец покой.

***