***
Старые, резные часы, висевшие на стене с незапамятных времен, вели тихий разговор: «Тик-так». Ночь была тихой, мертвой, беззвучной, даже ветер не дул за окном, ночь была бездвижна, и огонек свечи не колыхался, стоял; и лишь иногда Иван приходил в движение, и начинал болезненно, утробно кашлять. Умирал. Сидя в головах его кровати, Яо держал больного за руку, пялил глаза в раскрытую на коленях книгу и не мог прочитать и строчки, и все вслушивался то в тяжелое дыхание спящего больного, то в судорожный его кашель. Часы были единственным живым существом в этом доме. А казалось бы, что для них время? Пустой звук, движение стрелок, скольжение солнца по небосводу — и все, и ничего боле, ведь их тела не меняются с годами, ведь они не способны постареть, ведь они вечны, и даже время не властно над ними. Было. Яо чувствовал, ощущал каждую минуту, проведенную у постели. Время перестало быть бестелесным, обратилось в тягучую глазурь, ложащуюся на плечи тяжелым бременем. Каждый тихий звук передвинувшейся секундной стрелки был новым слоем, новой тяжестью, новой болью; каждая секунда была чем-то ощутимым и отвратительным, болезненным и противным. Иван закашлялся, открыл усталые глаза, взглянул на Яо; тот крепче сжал его горячую руку, нагнулся, и оставил бесцельный поцелуй на губах. Он знал, что каждый поцелуй может стать последним. «Тик-так», сказали часы.***