Дефект

POV Гилберта. Передо мною потолок. Старый, пожелтевший от табачного дыма, с кучей трещин и запахом дешевого мыла, что прилип ко всему в этой комнате. Ко мне в том числе. Пробиваясь сквозь стены, грохочет музыка. Кажется, ее вибрацию можно чувствовать даже кончиками пальцев. Закрываю глаза, и на черном полотне начинают скакать разноцветные блики, оставшиеся после выступления. Я подношу сигарету к губам и делаю затяжку. Горький дым проходит сквозь плоть, зубы и различные выделения, смешавшиеся в моем горле, оседая на легких. Я уже привык не кашлять. Скрип двери, кто это пришел ко мне в гости? Впрочем, в эту комнату доступ не у многих. Всего у троих, включая меня. Тяжелое тело падает рядом, скатываясь ко мне. Отец уехал, значит можно не беспокоиться. Из моего рта забирают пожеванную сигарету, и я слышу хриплый вдох рядом. - Привет, детка, - хриплый голос Хенрика совсем рядом. Мне тепло. Он неуклюже проталкивает сигарету мне обратно в глотку, но я ловлю ее пальцами, не желая задохнуться. - Привет, принцесса, - отвечаю, зная, что на губах расползается щербатая и злая улыбка. Я не злюсь на него. На кого угодно, но только не на него. Особенно сейчас. Мы лежим, молча, периодически отбирая друг у друга медленно дотлевавшую сигарету. В дальней маленькой комнате, что принадлежала нашему названному отцу. Лежим, в грязных ботинках и полностью одетые, мнем его чистые простыни, что так мерзко пахнут мылом. Напускное благочестие хозяина, что владеет борделем. Меня тошнит от этого. Если ты извалялся в грязи, то нет никакого смысла делать вид, будто ты подснежник. Лежащий рядом со мной Хансен придерживался того же мнения. Взять хотя бы его. Я переворачиваюсь на живот и внимательно смотрю на блондина. На его лице, рядом с губами отпечатки чьей-то помады. Протягиваю руку, и небрежно стираю часть. У него исколоты все руки иглами с героином. Но при этом, он и не делает вид, будто он чей-то благодетель. Хенрик бьет людей, вышвыривая их из этого заведения, на прошлой неделе он проломил череп одному из посетителей, а потом мы вместе прятали труп. - О чем задумался? – я даже почти не вздрагиваю. В этом месте привыкаешь к внезапности. Взять хотя бы меня. - Ничего особенного. Просто немного устал, - тяжелые ботинки давят на ноги, даже так, лежа. В горле и кишках хлюпают чужие выделения. У меня даже нет времени, чтобы сходить в ванну. И дешевый макияж шлюхи, я вижу его в чужих голубых глазах. Притворяюсь ли я? Да, но я стараюсь, пусть мне еще и далеко в этом до датчанина. Его шершавые пальцы ложатся мне на нижнее веко и некоторое время терпеливо трут его. Меня хватает на улыбку. - Бесполезно, нам завезли хорошую косметику в этот раз, - в ответ я слышу раздраженное фырканье, и Хенрик прекращает истязать мой бедный глаз. - Смой это с себя, - пожимаю плечами. Неужели есть какая-то разница в этой темноте? Он не клиент, поэтому можно и спросить: - Зачем? - За этой дрянью, я не могу тебя узнать. Ответ меня не удовлетворяет, но я все-таки поднимаюсь с кровати. Неверно. Я с нее скатываюсь, вовремя подставив ноги, чтобы не удариться об пол. Так уже точнее. Меня пошатывает, ноги с трудом поднимаются. Свет ударяет по глазам, это больно. Как я вообще здесь оказался и в кого превратился? Из зеркала на меня смотрит далеко не я сам. В моей памяти я сам выглядел совсем по-иному. А сейчас кто там? Проститутка. Лихорадочные красные глаза, подведены с одной стороны размазавшейся черной гадостью. На горло давит грубая полоска черной кожи. Я зло шепчу отражению и самому себе: Проститутка. Пальцы сами собой находят застежку, и оковы падают на кафель. Становится легче дышать. Если бы так же просто можно было скинуть психологическую клетку. Короткие ногти скребут вдоль по красной полосе, бритву бы сейчас в руки. Одна полоса и свобода. Одна полоса и финишная черта. Но нет, нельзя. Если уйду, брошу Хенрика. Хенрика, который стал самым близким человеком, почти семьей. Так неправильно. Включаю воду, и наклоняюсь, нетерпеливо протирая глаза, чтобы смыть все с себя. Жить становится так сложно, когда вокруг видишь лишь способы ухода из этого мира. Опускаюсь обратно в хаос из вещей, который мы устроили на месте аккуратно заправленного постельного белья. Я утыкаюсь в бок Хансену и закрываю глаза. Мне надо немного поспать, потому что скоро начнется следующее выступление. Интересно сколько времени? В комнате без окон даже предположить нельзя. Впрочем, если блондин здесь, значит, его смена кончилась. И сейчас где-то. Мозг уснул раньше, чем мысль получила свое логическое заключение. И мне снится прекрасное поле, с множеством неярких, но приятных глазу цветов. Греет солнце. Следующий момент памяти, в комнате уже ярко вспыхивает свет, и я слышу громкий голос датчанина у себя над ухом. Перед глазами все плывет, кажется, меня куда-то ведут, несут? Неужели уже мой выход? Нет, я не хочу. Дайте мне еще поспать, верните обратно в цветущее поле. Чья-то хватка отдается болью в руке, и я тихо протестующе мычу. И снова темнота. На этот раз я открываю глаза от сильного жжения в легких. Я вижу, будто пространство материально. Оно плывет, расплывается и слегка давит на лицо, а сквозь него я вижу…потолок? Меня сдавливает паника, и я пытаюсь сесть, руки бесполезно скользят по краям ванны. Я чувствую на запястье чью-то руку, и меня буквально выдергивают на поверхность. Болезненным огнем горит переносица, сдавлено хрипит и царапается горло. Я кашляю водой, из глаз текут слезы, и приходится часто моргать. Меня, что, пытались утопить? Издаю тихий стон, давлюсь им и продолжаю кашлять. - Ну что ты, эй, все нормально? - меня придерживают за плечи. И только сейчас понимаю насколько мне страшно. Я боюсь умирать. Стираю слезы, заодно пытаясь избавиться от жжения. Рядом с ванной сидит Хенрик, который с явным беспокойством смотрит мне в глаза. Последний раз я так лажал очень давно, еще, когда мне было четырнадцать. А сейчас я уже профессионал. И вот, заснул в ванной, чуть не утонул. Мне стыдно, и я коротко улыбаюсь: - Да, все хорошо. Дай мне, пожалуйста, полотенце. Утыкаюсь в шершавую белую ткань лицом и делаю глубокий вдох. Здесь всем всё равно, что с тобой происходит. Так что даже если умру, то заметит только Хенрик, ну и может быть отец. А так, только наймут еще кого-нибудь. Поэтому приходится вставать через силу. Я поднимаюсь, опираясь о стену, а потом заворачиваюсь в полотенце. Кафельный холод пробирается сквозь кожу и разбегается по всему телу. Так нужно. Это своеобразный ритуал. После этого тебе уже всё равно, как и всем. Повязываю тряпку на бедра и наклоняюсь к зеркалу. Подвести глаза смольной подводкой, этого будет достаточно. Красный с черным на белом. Сойдет, если бы кто еще смотрел на мое лицо, а то только эту гадость переводить. Боковым зрением вижу, что датчанин все еще здесь и наблюдает за мной. Вид у него на редкость напряженный. Мне в очередной раз удается выдавить фальшивую улыбку. Все в порядке. Все хорошо. Я даже успеваю коротко его обнять в подтверждение тому, до того как мы столкнулись с остальными вышибалами. Правда, я никогда не видел особого смысла скрывать, что мы друзья, а вот отец видел, и поэтому приходится подчиняться. Я машу рукой и скрываюсь за дверью, куда Хансену хода нет. На секунду останавливаюсь, прижимая руку к деревяшке, и на краткое мгновенье мне кажется, что я чувствую тепло, но это тут же проходит. Комната забитая разномастными костюмами, с отвратительным запахом духов, смешанных с потом. Зеркала и яркий свет. Меня тошнит от этого места. Впрочем, как и от всего здесь. Если до моих глаз и носа информация уже дошла, то звук включился только сейчас. Галдение. Каждый ищет свой костюм. Толкотня. Стараюсь никому не мешать и забиваюсь в угол, влезая в уже родные черные высокие ботинки. Больно ли мне? Противно ли мне? Думаю ни то, ни другое. Я привык. Привык настолько, что если бы клиент заставил меня отсасывать прямо на площади, меня бы это не шокировало. Хотя было б неудобно, на улице сейчас холодновато. А потом стандартный день шлюхи из дешевого борделя. И меня не ждет ничего кроме очередного уставшего и злого на весь мир мужика, который будет грубо меня брать, словно я его собственность или жена. Ничего кроме жесткой кровати, от который даже после сотню уборок, будет пахнуть кислым алкоголем. Я буду делать вид, что мне хорошо и издавать безразличные стоны, внимательно следя за выражением собственного лица в широком зеркале, что стоит напротив кровати. Потом я буду задыхаться, чувствуя во рту член, который явно не был в ванне пару дней и от которого несет дешевым туалетом. Меня обязательно стошнит, но потом, только когда я окажусь в ванной, где буду тихо выть, пока не придет Хенрик. И тогда отвратительный привкус во рту сменится горьким ароматом, приближающегося рака легких. POV Хенрика. Раздраженно сминаю пустую упаковку из под сигарет, когда мне на плечо ложится чужая рука. Но через секунду мышцы расслабляются. Всего лишь напарник по смене. Интересно, сколько времени понадобится, чтобы донести в его тупую башку, что я ненавижу, когда ко мне подходят со спины. Так бы и сломал руку. Но нужно вести себя тихо и спокойно, иначе о выходе отсюда сегодня вечером можно было забыть. А сегодня выдача зарплаты, и у немца короткий день. Надо бы сводить его куда-нибудь, как никак канун Рождества. Мысли прерывает голос Грега: - О чем задумался? - О том каким способом я могу сломать тебе нос, - усмехаюсь, скидывая руку со своего плеча. Грег высокий латиноамериканец, лет двадцати пяти, нет? И при этом все равно ниже меня на две головы, хотя мне только недавно исполнилось девятнадцать, и это определенно льстило. По его глазам вижу: мое напускное добродушие его не обманул, - видимо, именно поэтому он пожимает плечами и отходит в сторонку. Правильно, не стоит попадаться дяде Хенрику на глаза, когда до конца смены осталось всего пятнадцать минут. Мой взгляд буквально прилип к часам, совсем немного, но минутная стрелка едва-едва дрожала к окончанию часа. Внутри было душно, и нестерпимо хотелось выйти. Я искренне ненавидел всех этих людей, что сейчас как похотливые бараны уставились на сцену. Впрочем, от чего «как». Они и есть похотливое зверье. А может, я столь нечестен к ним, потому что у меня есть друг за этими кулисами, и у меня в ушах дрожит его крик? Скорее всего. Слава богу, сегодня Гил не выступает. Или нет? В его выступлениях моя отдушина. А в моих глазах его. Я знаю. Знаю, что бога в этом месте нет. Иначе мы бы уже все сгорели в очищающем пламени. Большая стрелка, как часовой встала на двенадцать, вытянувшись по струнке. И меня уже нет на месте. Я пролетаю мимо людей, обтираясь об их пахнущую одеколоном одежду, и вклиниваюсь в узкие коридорчики, где для посторонних нет места. Очередь за зарплатой вижу уже издалека, ребята толкаются и переругиваются между собой, а потом переключаются на меня, когда я пробиваюсь к Гилберту и беру его под руку, как бы говоря этим жестом остальным, что из очереди меня уже не выпнуть. Заговорчески подмигиваю, стоявшим позади, и обращаюсь к другу: - Ты ж мне занимал? - Естественно, принцесса, - он бледен, помят и, кажется, его все равно тошнит даже после принятой ванны, но Гил стоически улыбается, ухитряясь по-прежнему примешивать значительную толику яда к губам. - Куда пойдем сегодня? – я чувствую, как начинаю широко улыбаться и на этот раз искренне. У нас не так много времени, до следующей смены, к тому же еще надо поспать, но все же это так редко бывает, что стоило подумать о программе заранее. Наш бухгалтер смотрит с неодобрением дескать: «Не дари надежду падшим», - но деньги нам выдает. А мне насрать. Насрать, потому что в некоторой степени мы лучше, чем те, кто сидит в зале и смотрит за птицами в клетке. Я не падший, Гил не падший. Мы не падшие. На улице дует ветер и как в каком-то кино падают мягкие снежинки. Большие и холодные, но потрясающе красивые. Я держу немца за руку, чтобы тот случайно не потерялся в толпе людей, которые спешат докупить последние подарки. Нам не видать домашнего ужина и елки. Да и Рождество не особо хотелось праздновать. Слишком бы грустно это было. Голос Гила прорывается сквозь очередной порыв ветра: - Нам надо купить тебе сигареты, - я уже говорил, что обожаю этого парня? Меня привлекает небольшой магазинчик, с весьма симпатичной вывеской и соблазнительной приклеенной ниже надписью: «Здесь вы найдете все для Рождества». Мы заходим внутрь. В магазине тепло, и я даже не сразу успеваю среагировать на то, что чужая рука выскользнула из моей. Когда оборачиваюсь, Байльшмидта уже нет рядом. Тихо выругавшись, начинаю искать по отделам, не желая орать и привлекать внимание. Сейчас мы выглядим как совершенно обычные люди, и эта иллюзия дорогого стоит. Альбиноса я обнаруживаю перед стеллажом с игрушками, точнее то, что раньше им было. Потому что сейчас все товары оттуда смели требовательные потребители, кроме одного. Плюшевый рыжий кот, у которого в битве отвалился глаз, и теперь он недовольно смотрел на мир через один, зеленого цвета. Странное это было ощущение. Будто сердце дрогнуло. Я смотрю на Гила, на котором надета шапка, и почти до самого носа намотан шарф, чтобы не шокировать его внешностью прохожих. А он смотрит на кота, такими глазами, что стало бы ясно даже слепому. Этот кот, жалкая игрушка, которая такая же, как мы. Дефектный. Поэтому его никто не забрал. Подхожу ближе и прочищаю горло, пытаясь придать голосу насмешливое выражение, но вместо этого вылетает почти жалобное: - Хочешь его забрать? - Нет, я же уже слишком взрослый, чтобы играть в игрушки, - отвечает мне немец, а в глазах отчаянная мольба. Это глупо, это несерьезно. Но не для нас. Я киваю, и белые пальцы сжимают рыжую шерсть. К кассе мы несемся как угорелые, а потом я буквально до хрипоты ссорюсь с продавцом, чтобы тот снизил цену на кота, и тот, наконец, сдается. Пробивает. - И сигарет, самых дешевых, - добавляю я и вижу его неодобрительный взгляд. Но мне плевать. Рядом стоит Гилберт, который прячет кота за пазуху, будто тот живой и ему может быть холодно. Я расплачиваюсь, и мы выходим. Идем долго, я, докуривая третью сигарету, а немец что-то тихо бурча коту в пазуху по-немецки. И это смешно, и это нелепо. Потому что кот не живой, потому что я почти уверен, что кошки не понимают немецкий язык. Но, конечно, я этого не сказал. Ноги сами собой выносят нас на мост. Вокруг нас люди, счастливые люди с горящими глазами, со сверкающими душами. Их свет согревает, и в нем мы не чувствуем себя такими уж дефектными. Мы отходим к бордюру, чтобы не мешать им идти. Внизу течет вода, а вокруг как светлячки сияют праздничные огни. Это один из самых красивых дней в году. - Как назовешь? – интересуюсь я, приобнимая Гилберта. Кота я чувствую сквозь слой куртки. - Адель, - он прижимается ко мне спиной, и я по голосу слышу, что он улыбается. Кот по имени Адель, неплохо. Теплая и тихая идиллия. Пусть у нас нет елки, камина и семейного ужина, это не самый худший вечер Рождества. Я настолько ухожу в мысли, что вздрагиваю, когда раздаются первые хлопки салюта. По темному небу крупинками рассыпаются разноцветные искры. Дыхание перехватывает от восторга. Как красиво. Как это красиво. Альбинос поворачивается и крепко обнимает меня. Это неожиданно, такое проявление чувств от него, но мне приятно. Однако чтобы расслышать его, мне приходится наклониться. - Спасибо, Хенрик. За кота. За Рождество, - я качаю головой, не в силах ему ответить. Потому что прекрасно знаю, как он будет мучиться, вернувшись в душный бордель. Я лишь усиливаю эти мучения, слабым ощущением близости свободы. Я сжимаю его крепче и утыкаюсь в чужую шапку. Мне нестерпимо хотелось извиняться, но вместо этого я спросил: - Что же будет потом? Я не ждал ответа, но все же получил его. - Будем мы, Хенрик. Взорвался фейерверк, окрасив небо в краску. И я все понял. И мы были. Не он, не я. Мы.