Дефект

Он наступает неотвратимо, тихой поступью по сырому полу их импровизированной тюрьмы. Гил забивается в угол, зажмуриваясь, ведь если не видно может он и уйдет. Но слух подводит. Слышны эти шаги. Почему же его никто не остановит? Зачем? Ответ прост — от того, что никто не знает. Их тут только двое, кто знает, что произойдет. Поэтому и молчит Холл, молчат Тони и Скотт. Их даже не слышно, просто священник знает — они здесь. Немец приоткрывает глаз в наступившей тишине и дергается в сторону от нависшей над ним фигуры. Спокойный взгляд, никакой улыбки и это страшно. Значит Хансен уверен в своих действиях. Труп на полу темницы тоже устроил он. Кто же еще. Пока Гилберт спал. Конечно, падла, — неприязненно думает парень, краем глаза он отмечает пустое пространство сбоку и подскакивает туда. Последнее, что он с безнадежностью понимает — ему не сбежать. Поперек туловища обхватывает одна рука, а вторая, испачканная красной жидкостью, зажимает нос и рот. Священник пытается извернуться, с силой ударив датчанина по коленке ногой, но тот не обращает внимания на боль, продолжая держать. Его начало мутить от металлического запаха. Это конец. POV Собаки. Я открываю глаза, и в нос тут же ударяет запах крови. Приятно, как же приятно, а где же его источник? Дергаюсь, но меня держат чьи-то руки. Незнакомые. Новый хозяин? Эпицентр запах так близко, что я забываю о правилах приличия и начинаю выдираться, раздавая пинки направо и налево, в конце концов, хозяин меня для этого и тренировал. Незнакомец уже не может меня удержать и роняет на пол. Приземляюсь, не на четыре лапы, я же не чертов кот. Из пасти вырывается рычание, ничего с собой не могу поделать, каждый раз, когда начинаю думать о кошках, появляется желание разодрать на мелкие куски. Лапы странно мерзнут, но я игнорирую это. В моем черно-белом мире цветным может быть только одно — кровь. Я кружусь на месте, наблюдая за рыжей полоской идущей от нового хозяина к груде, лежащей на полу. Он мертв. Я уже вижу, как запах начинает рассеиваться. Не интересно. Оглядываюсь, еще три живых человека. Сердце стучит быстро, начинает выделяться слюна, а дыхание становится чаще. Я голоден. Буквально слыша, как клацают мои зубы, начинаю заходить им вбок. — Нет, — голос холоден и точен, я оборачиваюсь, поджимая хвост. Хозяину не перечат, но тогда, зачем же я здесь? Его пальцы сжимаются на моей шее, и меня подтаскивают к решетке. Больно. Тона становятся чуть светлее, кажется, там горит лампа. Трое, там их трое. Начинаю переминаться с лапу на лапу, мне не терпится. Вонзить зубы в теплую плоть и рвать, слышать, как она отрывается от человека. Мои сладкие раздумью прерываются, хозяин поднимают мою лапу вверх к морде. Она. Что с ней, начинаю метаться из стороны в сторону, не сводя глаз с лап. Вместо небольших, с острыми когтями, у меня такие же, как у людей с длинными пятью отростками. Совсем без шерсти. Слабые. В отчаяние смотрю на хозяина, этот мир разочаровал меня, мне срочно нужно объяснение. Чувствую его пальцы у себя на холке, но меня это не успокаивает, он садится рядом и указывает рукой на людей снаружи: Это они сделали с тобой. Да как они посмели. Во мне вскипает гнев, рычание зарождается внутри и теперь рвется наружу. Хозяин поднимает меня, человеческие лапы на редкость неудобны. Меня шатает, и я хочу вернуться обратно, но все тот же голос не позволяет мне этого. — Нельзя, пошли, — хозяин дотаскивает меня до решетки и опирает об нее, я моментально застреваю в ней лапами. Я чувствую взгляд людей за решеткой, но как я до них дотянусь? Хозяин? Мое скуление, кажется, вызвало у них положительные эмоции. Не могу разобрать, но голоса веселые. Один из них подходит к клетке, просовывает руку и гладит меня по голове. Велик соблазн укусить, но нет, не сейчас, иначе я спугну, и голод продолжит меня терзать. — Ну что, повеселимся? — гремят ключи. Весело, кажется, это слово употреблял старый хозяин. Я люблю веселиться. Весело — это когда бой. Откуда-то со стороны идет голос: «Весело». Такой хриплый и уставший, совсем рядом. Вздрагиваю и оглядываюсь, кто это? Охранник смеется, но как-то недобро: Не бойся, твоим дружкам потом достанется, — он выдергивает меня за лапы наружу. Я тут же падаю на пол. Встать на четыре лапы это счастье. А вот теперь будет весело. Приглушенно рычу, подавая им сигнал, это не интересно, когда от меня не убивают. Я прыгаю на первого, мои зубы сжимаются у него на руке. Слышу хруст и крик, ах как приятно. Под моим весом он падает. Запах крови усиливается, к нему примешивается едкий, будоражащий все волоски, запах страха. Я лаю в азарте и раздираю на нем одежду, добираясь до белой кожи. Кажется, эти человеческие пауки не так плохи, они очень сильны, но пару слоев кожи им как моим не пробить. Пока один судорожно пытается судорожно закрыть клетку, я краем глаза слежу за другим. Ведь он может вытащить ту черную штуку, в прошлый раз меня больно ужалило. Еще крепче сжимаю зубы и дергаю вбок, во рту остается кусок мяса. Отбрасываю его в сторону, потом съем, сейчас не до этого. Крики боли переходят в вопли, и третий для них сейчас абсолютно бесполезен, так как катается по полу, не обращая внимания на что, кроме своей руки. Мне нужно решить, что делать. Ведь сейчас я не имею когтей, а значит, нужна замена. Второй осторожно двигается вдоль стены, думая, что он незаметен. Ха. Задумал обмануть меня. Пытается подойти ко мне сбоку. Что это? Он пытается подойти к столу, а на столе одна из тех блестящих штуковин, что использовали против меня на ринге. Я рычу громче, и человек замирает. Я быстрый. И теперь у меня неудобные человеческие лапы. Блестящая штуковина у меня. Пару секунд уходит на наиболее удобное расположение ее в лапе. Большой металлический клык, пахнущий так же как кровь. — У него нож, осторожно! — крик бьет по ушам, это кричит первый, и я не выдерживаю, прыгаю в его сторону. Клык входит в кожу легко, но остается торчать из груди, когда я пытаюсь его вытащить. Приходится оставить. Первый цепляется за решетку, хрипя и тоже пытаясь вытащить металл. Но фр, если я его не смог вытащить. Запах смерти, витает в воздухе, и мне все сильнее хочется есть. Остался один. Я оборачиваюсь. Слышу, как стучит его сердце, как оно гоняет кровь по организму, и в предвкушение облизываюсь. — Ты же…священник, да? Не надо, не делай этого, — его язык путается, он говорит торопливо, пока я подбираюсь к нему. Склоняю голову вбок, о чем говорит этот человек? Откидываю нож в сторону. Рычу уже громче, предупреждаю о своих намерениях. Совсем чуть-чуть. Человек что-то лепечет. Готовлюсь к прыжку. Как скучно. Не один из них не был бойцом. Я отталкиваюсь от пола и вцепляюсь в чужое горло. Сквозь раны в плоти, мне в рот хлещет соленая кровь. Мы падаем. Человек трясется и хрипит. Я сплевываю кусок мяса рядом и слизываю свежую кровь из глубины организма. Желудок довольно урчит. Вязкая слюна капает на пол, смешавшись с красным цветом. Потом я слышу звук, доносящийся из клетки. А следом и запах кислый и неприятный. Он заставляет меня отложить трапезу, я приподнимаюсь. Трясу головой, пытаясь понять, почему от этого странного звука и мне плохо? Наклоняюсь к полу и слышу звон, совсем рядом. Около меня лежит странный тонкий ошейник, его кинул хозяин? Беру его в лапу. Холодный. Нехорошее ощущение начинает усиливаться, я поворачиваюсь к людям. От них пахнет кровью, вкусно пахнет, но мне нехорошо. Я пячусь, пока не ударяюсь спиной о решетку. Что происходит? Почему так страшно? Хозяин? Он кричит, кричит так, что срывает голос и заходится в кашле. Перед ним три трупа. В руке крест. Глаза слезятся, к горлу подкатывает тошнота. Священник не может на это смотреть, не хочет. Боже, господи, что же он натворил. Пытается отвернуться, но жесткие руки Хенрика, поворачивают и фиксируют его лицо, не давая спасительной темноты. — Смотри. Ты не можешь сбежать как пару лет назад. Не сейчас. Мы все это видели, и ты не можешь бросить нас одних. Это ты. Это сделал ты Гилберт глубоко дышит, чувствуя, что во рту полно крови. Он смотрит в мертвые глаза, уставившееся на него. Крик умер где-то в горле. Как Бог мог это допустить. А главное зачем. Пальцы Хенрика больно давят на челюсть. Такого не могло случиться. Нет, не хочу.