Дефект

Когда на кухне появляется Скотт атмосфера, что там царит разительно отличается от той, которая была пару минут назад. Кончилась песня. Начался новый день. Из радио легким ветром по комнате пронеслась быстрая веселая мелодия, разрушая гипноз. Гил вздрагивает и соскальзывает с края стола, пригнувшись под рукой Хенрика. Он рад, что Скотт проснулся, кто его знает как бы далеко они зашли иначе. Парень коротко уточняет: Кофе? — и получив кивок в ответ, зажигает плиту. Шотландец не был особо удивлен тем, с какой поспешностью немец уцепился за это дело. То, каким взглядом его просверлил Хансен, очень многое объясняло на самом деле. Нет, он бы, конечно, ушел, если бы понял, что мешает двоим. Вот только Гилберт был, определенно, не то чтобы рад его появлению, скорее рад ему как предлогу. POV Гилберта Я спиной чувствую два взгляда, что скрещиваются в районе моих лопаток. Мне жарко, прекратите. Слышу скрип стола, от которого руками отталкивается Хенрик, он коротко бросает: «Мы еще продолжим наш разговор». Уходит. Я просто не могу сдержать вздох облегчения, и турка в моих руках ударяется об край стола, задорно плеснув черным содержимым. По кухне расползается тяжелый бархатистый запах сваренного кофе. Расслабившись после ухода датчанина, я забываю о присутствии Скотта, который, впрочем, тут же решает о себе напомнить. Еще когда он набирает воздух в легкие, я понимаю, что не хочу этого слышать, но уши нечем зажать. Сердце тревожно екнуло. — Так вот как это теперь называется. «Поговорить». Интересно. Молча переливаю густую жидкость в кружку. Дыши глубже. Глубже дыши. Для меня злость это конец туннеля. Взрыв, вспышка, в которой я себя не контролирую. Ударить, бросить, сломать, разбить. И я, нынешний Гилберт Байльшмидт, очень подвержен таким вспышкам. Удар дна кружки о стол, прямо рядом с рыжим. Пристыковались. Позорно сбегаю с кухни и через три двери попадаю в ванну. Господи. Опираюсь о раковину обеими ладонями и тревожно смотрю в зеркало. Родной, да ты насмерть перепуган. Я включаю воду, некоторое время тупо смотря на то, как она течет. Несколько раз плеснув себе в лицо водой, я снова смотрю в зеркало. Выражение лица не смыло. Наклоняюсь, жмурюсь и чувствую, как мои губы сами собой кривятся. Эй, ты же не собираешься плакать, детка? Встряхиваюсь прямо как моя собака и снова смотрю в проклятое стекло. Внутри там ничего не изменилось кроме шотландца, который стоит прямо в дверях, облокотившись о дверной косяк. Стареем, я даже не услышал, как он зашел. Пялюсь в зеркало, старательно делая вид, что не вижу его. Не вижу, куда уж там. Потом медленно оборачиваюсь, искренне надеясь, что зеркальный Скотт не отражение настоящего. Надежда глупое чувство. Он все там же. Стоит, смотрит в самую душу. Рука непроизвольно сжимается на краю раковины, а по губам наперекор всему расплывается фальшивая улыбка. Шотландец так не улыбается, ему это просто не нужно. Он настоящий и прямой как автострада. Автострада раз за разом пробивающая своими машинами мою защиту. Ждет, сволочь. Ну жди, жди. Я не покажу тебе ничего. Кажется, его мой невидимый вызов смешит. По глазам видно. Пожимаю плечами и опираюсь о раковину. Мой голос с первых секунд выдает все мое замешательство тем, что он вообще здесь делает. Такой идеальный в моей обшарпанной ванной в жопе мира. — Зачем ты приехал? — Захотелось, — до черта лаконично. Захотелось. И все. Мир пошел трещинами и рухнул. Скотт отпивает кофе. Капля воды сзади падает. Я вижу, что нас раздражают эмоции друг друга. Меня его показное безразличие, его моя фальшивая улыбка. Я начинаю смеяться просто от какого-то внутреннего напряжения, а потом смех становится все громче и громче. Крепче цепляюсь за раковину, меня сгибает пополам. Шепчу: Я сейчас упаду, — ладонь разжимается сама собой. Он делает шаг навстречу. Чужая рука больно сжимает предплечье. А мне все еще смешно. Люблю, до боли в ребрах. Все еще. Боль выжигает изнутри. Боль заставляет идти, гонит вперед. Сбежал. Хотя умереть тогда за тебя было бы проще. Выпрямляюсь. Позволяю себе выдохнуть, улыбка уходит, но я все еще улыбаюсь глазами. Тебе хватает минуты, отшатываешься, боясь увидеть, понять больше. Правильно, позволь мне бежать дальше, я не хочу быть в тягость тебе. Отпечаток твоей руки все еще болит. Забавно, верно? Дверь открывается, я вижу лицо Хенрика. Он вовремя, впервые за столько лет. Показать тебе так много было моей ошибкой, но я не смог удержаться. Это единственное, что красивого я смог найти в себе и показать тебе. Мы сталкиваемся взглядами, и я понимаю, что ты не станешь насмехаться сейчас. — Это честь для меня, — не уточняю. Уверен, ты знаешь, о чем я говорю. Нас спасает датчанин. Тебя или меня, но, кажется, нас обоих. Он дергает меня за руку и тащит на улицу. Я буквально выпадаю из стеклянных дверей на задний двор. Голые ноги опускаются на мокрую траву, трясу одной, потом второй, но ощущение не уходит. Хансен молчит, смотря за тем, как я иду прямо. Земля влажно чавкает, оставляя на себе отпечатки моих следов. Мне нужно прогуляться. Кажется, теперь я попрощался со всеми. Осталось только понять зачем. Я все еще не знаю для чего вся эта моя болезненная честность. Меня сотнями синих глаз провожают фиалки. Глубже. Дыши глубже, Гил.