Дефект

Раннее утро, дом еще спит. Спят дети, наигравшиеся вчера и слегка свесившись из своих кроватей сейчас. Спят Холл и Тони в невообразимом переплетение рук и ног, задыхаясь от жары друг друга, но не разжимая рук. Беспокойно спит Скотт, которого от сырости погоды мучают старые раны ног, однако он не просыпается, только что-то тихо рычит во сне и ворочается, пытаясь найти нужное положение. Двое не спят, а вместе с ними и кухня. Из открытых окон веет дождем. Сквозь них же тонкими струйками заползает орлеанский туман, который прибивается к деревянному полу и стелется у ног. Кажется, вот-вот он схватит тебя за лодыжку и дернет. Раздаются первые удары капель об листья деревьев в это хмурое утро. Влажность зашкаливает, ощущение, что можешь увидеть капли повисшие в воздухе. Старенький приемник поет. Капли будто падают вместе с клавишами пианино. Барабаны тихо отстукивают почти гипнотический ритм. Двое молчат, двое танцуют. Они кружат вокруг стола, вслушиваясь только в звуки дождевой музыки и всматриваясь друг в друга. Гил думает, что уже и забыл, как давно подобное случалось. Хенрик не думает ничего, он лишь жадно всматривается в черты друга. Косой шрам на щеке, надменные красные глаза. Он скучал и торопится это передать прикосновениями к ребрам. Пальцы у датчанина жесткие, скупая ласка на грани боли. Альбинос не морщится, лишь слегка сжимает руку на плече. Только не чтобы остеречь, а притянуть ближе. Между ними два слоя одежды. Его футболка и футболка Хенрика, гребанная вискоза. Гил тычется носом в чужую грудь, как слепой кот, и недовольно фыркает. Хансен давно перестал пахнуть только Хансеном. Он пахнет одеколоном Холла и танцем Тони, его собственный запах прячется где-то вдали, так далеко, что немец не может его найти. Их пальцы переплетаются, а блондин больно врезается бедром в стол, почти проигнорировав это. Полумрак время интимное, и они жмутся к друг другу, как когда-то давно. Хотя сейчас босиком и в домашней одежде это делать легче. Гилу приходится иногда вставать на носки, чтобы войти в поворот синхронно с мужчиной. Это их интерпретация вальса. — Знаешь, — тихо начинает Хенрик, поглаживая своими пальцами чужую белую ладонь, — если бы ты не был так бесконечно влюблен в этого рыжего ублюдка, я бы остался. Он не улыбается, а его глаза похожи на прозрачную воду в горном роднике, и у немца захватывает дух от этой видимой высоты. Гил усмехается в ответ, разжимает руку на чужом плече и позволяет себе падать. Вбок, вопреки всем законам физики. Падает, перебирая ногами. Дыхание сбивается, когда его резко тянут, и альбинос кружится, обнимая самого себя. Тяжелая рука датчанина ложится сверху, обнимая, и они качаются из стороны в сторону, закрыв глаза. Хенрик чувствует, как стучит сердце друга вот так, сквозь позвоночник. Это похоже на медитацию и гипноз одновременно. Радио надрывается, и музыка разбивается об стены и пол, оказываясь неожиданно громкой. Гилберт глубоко вдыхает носом воздух: — Знаешь, если бы я не видел, как ты смотришь на Холла, я бы попросил тебя остаться, — привычная для них провокация. Игра в обе стороны. До болезненности обнажающая и честная до отвращения. Хенрик, словно в забвение, качает головой, задевая подбородком макушку альбиноса. — Я никак на него не смотрю — А я не схожу с ума от присутствия Скотта. Врем друг другу дальше? — в этих его словах вызов, он выворачивается из рук датчанина и снова прижимается к нему, смотря уже в глаза. В этом с Гилом тяжело, когда он так смотрит. Будто сразу протягивает на открытых ладонях душу и сердце, говоря: «Смотри, это все, что у меня есть. Только ты возьми, пожалуйста». И Хенрик не лучший игрок в подобном, он жмурится, чтобы не видеть этого стриптиза чувств. Его друг сплошная открытая рана, это мужчина и так знает. — Тебе больно? — слова вырываются сами собой, датчанин сжимает руку на талии альбиноса, слушая только резкий вдох в ответ на подобное действие. — Нет, я просто задыхаюсь, — когда голубые глаза, наконец, открываются, Гилберт понимает, что ноги немного болят, оббитые об пол. — А тебе? Хенрик читает его с полувзгляда, приподнимая в воздух и сажая на стол. — Не очень, у меня же не отбирали кислород, — он опирается руками в дерево по бокам от бедер Гила и смотрит, и смотрит прямо в него, через две красные лужицы на бледном лице. Он закрывает глаза, когда по его щекам начинают скользить чужие пальцы. Медленно, стремясь разделить этот недолгий момент их единения. — Домашняя собака ведь уже не свободна, — непроизвольно говорит Гилберт и сожалением видит, как вздрагивает его друг, а потом болезненно улыбается. Кивает. Да, совсем не свободна. Знаешь, что так больно для собаки, которую одомашнили? То, что она пытается защитить раз за разом того, кто ей даже не принадлежит. Это ответ висит между ними болезненным откровением, которое царапает нос и пережимает легкие обоим. Хенрик скользит пальцами под чужую футболку и проводит по слегка влажной коже на спине, чувствуя, как немец сводит лопатки, словно подстреленная птица. Они так близко, что почти касаются друг друга носами. Белые руки проводят по внутренней стороне локтя, мстительно нажимая. Гилберт не прощает вторжения в свои слабости. Датчанин лишь морщится. Слишком интимное прикосновение, состоящее из ощущения старых шрамов подушечками пальцев. Хансен закрывает глаза, когда его за подбородок слегка тянут на себя. Короткое касание губ, неполноценное и незаконченное. И тут же мокрый язык по обветренным губам, быстрые укусы и стремление быть еще ближе, чем сейчас. Хенрик сжимает пальцами белые пряди и тянет альбиноса на себя. Раздается тихий всхлип и следом неразборчивый вопрос: — Ты ж знаешь, что мы сейчас делаем? Гил горячий, его губы болезненно сухие, и он жмется еще ближе, лихорадочно бормоча: — Конечно, мы прощаемся. Видишь? — и закрывает глаза. Хансен кивает и следует его примеру. Он видит. Дом совсем легонько сбрасывает с себя дрему, но туман не уходит. Где-то в спальнях ворочаются люди, потягиваясь и спуская ноги на холодный пол. Где-то кто-то падает с кровати, пугая соседа. Кто-то встает за утренним кофе. А на кухне тихо прощаются двое.