Голодные игры. Одинокие сердца

      Двенадцать причин быть Эффи Бряк       Причина 1 Выживание Первая и главная причина быть Эффи Бряк та, что являясь жительницей Капитолия, эта девушка благополучно пережила возраст Голодных игр, в которые она могла быть потенциально отобрана и вследствие того — она могла уже быть потенциально мертва, если бы не была Эффи Бряк!       Причина 2 Признание Эффи Бряк известна нам как лицо Двенадцатого Дистрикта, работенка не очень почетная, учитывая отдаленность дистрикта от столицы, но все же позволяющая Эффи Бряк мелькать на телеэкранах ежегодно, вот уже семнадцать лет!       Причина 3… Причина 3…       Я откладываю планшетный компьютер в сторону и в который раз кляну Крессиду за то, что втянула меня в эту авантюру со статьей. Мало того, что приходится писать полнейший бред, так еще я абсолютно сбилась с плана, составленного мной на эту работу. Я не успеваю сдать в срок то, что вовсе не хочу сдавать. А тут ещё ранний звонок окончательно выбивает меня из колеи.       Секретарь и.о. президента Плутарха Хевенсби, имени которой я не запоминаю, сообщает мне, что к девяти часам утра я должна непременно быть в офисе президента по какому-то важному вопросу. Перебираю в уме все варианты, по которым меня могут вызывать к нему в офис в срочном порядке, да ещё и сообщив об этом в четыре утра. Честно сказать, ни один из вариантов мне не нравится, поэтому я предпочитаю перестраховаться и заручиться поддержкой сильного и, что также приятно, красивого мужчины, сержанта Гейла Хоторна, который сейчас так кстати находится в столице. Бессовестно звонить человеку посреди ночи, но цель оправдывает средства. Набираю номер Гейла и ставлю громкую связь, а сама присаживаюсь на бархатный пуфик у зеркала и начинаю накладывать на лицо пудру. Со времён последней Жатвы и пережитой нами революции, я начала пользоваться этим маскирующим средством более умеренно, но все же не смогла полностью отказаться от этого элемента капитолийской моды. Пудра ложится ровно, скрывая истинный цвет моего лица, а заодно и возраст. Мне тридцать шесть, но чувствую я себя, определённо, моложе. Для женщины важно чувствовать себя молодой. Я успеваю покрыть пудрой большую часть лица, когда Гейл, наконец, отвечает.       — Я слушаю, говорите.       Я растягиваю губы в улыбке, хоть он её и не видит.       — Это Эффи Бряк, — говорю я, хотя он меня прекрасно узнал бы и просто по голосу. — Прости, котик, что беспокою тебя в такую рань.       — Все нормально, — отвечает Хоторн. — Я не спал.       Судя по его бодрому голосу, это действительно так.       — Почему ты звонишь, Эффи? Что-то с Джоанной?       Отмечаю странный интерес к моей подопечной со стороны Гейла, но это не моё дело, так что я оставляю эту мысль не развитой в своей голове.       — Нет-нет, — поспешно выкрикиваю я, подводя карандашом глаза. — С Джоанной все в полном порядке, я по другому вопросу.       — Говори, — Гейл напряжен, он ожидает подвоха, а я не могу сказать наверняка, что он не прав.       — Видишь ли, голубчик, только что я имела беседу с личным секретарём Плутарха Хевенсби, если помнишь, о ком я.       — Мой непосредственный начальник, — отвечает Гейл и добавляет: — Сложно забыть.       — Да, ну хорошо, — принимаюсь за тушь. — Нас с Джоанной в срочном порядке вызвали в его офис. А так как все очень неожиданно и, более того, неожидаемо, то мне бы хотелось…       — Приеду через час-полтора, — слышу возню на том конце провода, Гейл начинает собираться.       — Ты душка! — восхищаюсь я его безотказным желанием помочь нам. Догадываюсь, что дело, в первую очередь, в Джоанне, но меня это не касается.       — Я буду у Джоанны, — говорю я напоследок и мы прощаемся.       После первого звонка делаю ещё один, в местную пекарню, и к моменту, когда я заканчиваю одеваться, в дверь звонят. Люблю эти капитолийские ресторанчики, в какое время суток их не вызовешь, заказ всегда свежий, тёплый и вовремя. Расплачиваюсь за булочки и угощаю одной из них Жанну ДʼАрк. Так зовут мою собаку. А она у меня просто необыкновенная! Первое, что бросается в глаза — ее чувство стиля. Малиновая шерсть, стразы на зубах, Жанна ДʼАрк знает толк в капитолийской моде! А ещё, это потрясающее, умное, доброе, преданное создание, с прекрасным аппетитом и со стойким несгибаемым характером. В общем, ее невозможно приручить, если она сама этого не захочет. А она, как правило, не хочет. Я могу говорить о своей собаке бесконечно, потому что она, в отличии от некоторых (Хеймитч Эбернети, надеюсь ты это читаешь и тебе стыдно!), никогда в жизни не бросала меня и не говорила мне того, чего я не хотела бы слышать. Ну, согласна, может она и говорила, но на наше с ней общее счастье, я не знаю собачьего языка, а она, если и знает человечий, то не признается. Шучу, конечно, не подумайте, что во мне ума, как в пробке от одной из тех бутылок, содержимое которых Хеймитч поглощает на завтрак, обед и ужин. Может я и посредственная, но далеко не глупая.       Оставляю собаку разбираться с булочкой и иду через холл в квартиру напротив.       Хозяйка этой квартиры — Джоанна Мейсон. После страшных событий революции эта девушка получила глубокую травму, как душевную, так и физическую, в следствие чего на меня, как на человека, оставшегося баз работы, взвалили ответственность за неё, и выделили нам на двоих целый этаж, состоящий из двух квартир и огромного холла между ними. Кстати, квартиру можно было бы включить в ещё один пункт, почему мне нравится быть Эффи Бряк. Правда, Джоанна, кажется, думает, что я считаю наши две квартиры одной большой, из-за того, что я часто пользуюсь запасным ключом и прихожу в странное и не подходящее время. Но на самом деле, это либо моё везение, либо внутренняя чуйка. Вот и сейчас я оказываюсь в квартире Джоанны в очень щекотливый момент. Несмотря на ранее утро, она не спит, сидит на высоком стуле в своей кухне и дырявит себе вену очередной дозой морфлинга. Наверняка, в кухню её привёл не он, а что-то очень романтичное, вроде рассвета. Но закончилось все, как закончилось, как заканчивались все её начинания в течение двух лет.       Джоанна не виновата, просто не нашёлся у неё ещё тот меняющий все фактор, которого вот уже двадцать лет ждёт Хеймитч, заглушая боль спиртным, а Джоанна даёт выход боли через отраву, которую она называет обезболивающим. И пусть истинное назначение морфлинга именно в том, чтобы унять боль физическую, для Джоанны этот препарат оказался средством достижения призрачного удовольствия. Как её куратор, я, конечно, должна бы сообщить об этом куда надо, но, боюсь, от того, что с ней будут делать врачи, Джоанне станет только хуже. Стараюсь не загружать уставший мозг Джоанны лекциями о вреде наркотиков, она и сама все знает. Но совсем уж смолчать не могу, пусть знает моё отношение ко всему этому.       — Фи, — я придаю лицу брезгливое выражение, ловлю на себе пристальный взгляд Джоанны, за который она успевает оценить и размах того, что же именно я видела, и, заодно, мой внешний вид. Её смущают мои туфли, я понимаю это потому, как надолго задерживается на них её взгляд. Это одна из работ Цинны, они не всегда удобны, но я надеваю их как раз в такие моменты, когда стою на шаткой платформе жизни. Туфли напоминают мне, что, если у меня хватает сил устоять на них, значит хватит сил преодолеть и то, что преподносит судьба. Джоанна отворачивается, она не в настроении говорить со мной, что ж, дам ей время. Ставлю на плиту чайник, и пока вода в нём доходит до нужной температуры, сижу рядом с соседкой и, как и она, смотрю в окно. Рассвет на этой высоте особенно красив, тем более, что остальные здания вокруг на добрый десяток ниже, чем окно, в которое обращены наши взгляды. У Джоанны рассвет можно увидеть из кухни, у меня же дома, наоборот, из спальни. Когда я погружена в ночную работу, рассвет за окном для меня становится естественным будильником. Но, если для Джоанны рассвет означает начало дня, то для меня это скорее сигнал, что пора ложиться спать. Со сном у меня презумпция неприкосновенности — выматывая себя с пол ночи, я гарантированно обеспечиваю себе три-четыре часа крепких снов без сновидений. Лишь так я могу кое-как выспаться, лишь так я не вижу перед глазами лица тех молоденьких трибутов, которых невольно отправила на заклание своей же рукой, выполняя свою «очень престижную» работу, которую, если бы не революция, я бы безропотно выполняла ещё лет десять-пятнадцать. Моя рука, вытянувшая имя Примроуз Эвердин на семьдесят четвёртых Голодных играх, а после неё и имя Пита Мелларка, была ведома не иначе, как божьей рукой, потому как именно эта Жатва сыграла большую роль в жизни всего Панема, перевернула наш мир с ног на голову. Пусть я уже больше не та успешная публичная дама, но я готова заплатить такую крошечную цену за мир, в котором мы будем жить теперь. Я почти уверена, что кошмар Голодных игр не повторится, но такие звонки от президента, как сегодня, признаюсь, заставляют меня нервничает, а нервы, скажу я вам, плохо отражаются не только на цвете лица, но и на состоянии здоровья в целом.       Чайник закипает, так как Джоанна все ещё в психологической отключке, завариваю нам кофе и выкладываю в корзинку булочки. Принимаемся за завтрак. А как назвать утренний приём пищи, если ночь до этого ты не спал? Ладно, формально, это все же, так и остаётся завтраком. Принимаемся за завтрак, обе молчим, но я вижу, что Джоанна ожидает объяснения моего утреннего вторжения.       — Нам нужно будет встретиться с Плутархом Хевенсби сегодня, — довожу я до сведенья своей подопечной в как можно более беззаботной форме. Не нужно, чтобы она боялась. Она молчит, морфлинг замедляет её реакции.       Проходят минуты, прежде чем она интересуется:       — Так что там с Плутархом? — её голос напряжен.       Хотелось бы и мне знать.       Я пожимаю плечами.       — Не думаю, что могу с точностью сказать. Когда в прошлый раз он вызывал меня, я думала, что речь пойдет о революции или чем-то в этом роде, а он просто попросил помочь ему с декором кабинета.       Она хмыкает, понимая, что ее, вряд ли позовут по такому же незначительному поводу. Как в доказательство моих догадок, она формулирует своё замечание схожими образом:       — Я-то в декоре ноль, — говорит она, я качаю головой.       — Знаю, милая, каждый раз ты, мы все, ждем худшего. Слухов о том, что где-то опять разгораются огни мятежа, но нет, не волнуйся, революция кончилась. Навсегда.       Хочу верить в то, что говорю, и у меня практически это получается.       — Навсегда, — шепчет Джоанна и уходит в себя. Выводит её из этого состояния моя собака. Я, занятая лишь мыслями о предстоящей встрече, кажется, забыла закрыть дверь. А моя милая собачка, обладая сообразительностью и аппетитом, воспользовалась возможностью получить ещё одну булочку. Джоанна сама подарила мне пуделя, а теперь на дух его не переносит. Обидно. Не хочу ругать собаку, но соседка, кажется, этого ждёт.       — Жанна ДʼАрк, что ты себе позволяешь? — как можно мягче отчитываю я мою красавицу. В этот момент мимо меня проносится половинка булочки и падает на пол, Жанна ДʼАрк уходит восвояси, а моя подопечная поднимается наверх, переодеться. Обращаю внимание, что на полу остались крошки и следы собачьих лап, а так как в нарядном платье я не хочу пачкаться и все это вытирать, а Джоанне эту «красоту» оставлять нельзя, так как не хочу лишний раз провоцировать её не любить мою собаку, не нахожу ничего быстрее и проще, чем вызвать горничную. Остаюсь дожидаться внизу. Включаю телевизор.       «Мы только что были на прессконференции в честь предстоящей годовщины освобождения от рабства и тирании, на которой присутствовал представитель тринадцатого дистрикта, Бити Лэти, — вещает Крессида. — Далее, прошу вашего внимания, прямая речь».       На экране появляется Бити, вид у него весьма солидный, костюм от дорогого дизайнера.       — «Граждане Панема! — начинает Бити, — С гордостью доношу до вас, что дистрикт номер тринадцать начинает постройку наземных зданий. Мы по крупицам возвращаем жизнь в Панем, и я верю, что десятилетие спустя мы с гордостью сможем зваться самой великой державой мира!»       — Тошнит от этих обещаний!       Я вздрагиваю. Занятая просмотром вещания, я не заметила прихода Гейла. Бросаю на него беглый взгляд. Парень одет по капитолийской моде, хотя прежде я была уверена, что он ненавидит всякого рода мишуру. Но видно, что он старался выглядеть привлекательнее. Ой, не с проста это, не с проста.       Мои подозрения усиливаются ещё больше, когда Гейл спрашивает:       — А где Колючка?       За глаза он называет так Джоанну.       — Наверху, — киваю я, и Гейл уходит, а я остаюсь на кухне и смотрю в экран телевизора. Новости подходят к концу и звучит гимн Панема, а у меня екает сердце. Я снова чувствую себя на Голодных играх, и ощущаю грязь.

***

      Плутарх занят, и нас принимают не сразу. Джоанна и Гейл мигом уединяются у окна, а я остаюсь ждать назначенного времени.       — Чай, кофе? — осведомляется секретарь, растягиваю губы в дружелюбной улыбке.       — Если можно, простой воды, — прошу я, расправляя на коленях юбку.       Секретарь наливает мне воды из бутылочки и присаживается в соседнее кресло. Обмен сплетнями? Хорошо, я готова. Первая не заговариваю, пью воду.       — Я знаю Вас, как мне кажется, всю жизнь. Вы просто икона стиля для меня! — глаза девушки загораются. Ясно, обычная поклонница. Мило улыбаюсь в ответ на её слова, и очень надеюсь, что десять минут как можно скорее кончатся.       — Для меня Голодные игры всегда ассоциировались с Вами, а уж когда оба Ваших трибута выжили…       Не могу терпеть, сердито сую стакан с водой ей в руки.       — Знаете что, милочка?! Эти игры проводились для кровожадного капитолийского мусора, там гибли люди, много хороших невинных детей! И я меньше всего хотела бы, чтобы эти самые игры ассоциировали со мной! Если хотите взять чертов автограф, ищите его в другом месте.       Я понимаю, что необоснованно взъелась на девушку, но она разворошила осиное гнездо, так что ничего удивительного в том, что я ужалила её, нет. Мне, однако, стыдно.       Но начать извиняться перед ней не лучшая идея. Другое дело — играть роль богемной фифы. Поэтому я смягчаюсь раньше, чем девушка успевает отреагировать на мой выпад.       — Но, если я Вас поняла не так, и что Вас, в первую очередь, интересую я, как символ моды, то готова дать Вам несколько практических советов.       Моё щебетание, как я и полагала, затмевает ей разум и отводит обиды на задний план. Секретарь задаёт мне несколько вопросов по выбору тюрбанов, и я отвечаю на них терпеливо и дипломатично. К моему счастью, на её телефоне загорается жёлтая кнопочка, а это значит, что мы можем войти.       — Я обязательно испробую Ваши советы на практике, — этими словами девушка провожает меня в кабинет, за мной заходят Джоанна и Гейл.       Плутарх распинается перед нами, выражая радость от нашего присутствия, лезет с объятьями, а Джоанна, отдаю ей должное, просит перейти сразу к делу.       Мы садимся, и Хевенсби протягивает мне два письма. Кажется, от волнения я не могу вскрыть их, и Джоанна отбирает письма у меня и вскрывает сама.       — Что там? — нервничает Гейл, мы одновременно выхватываем у Джоанны письма и, признаться, я не сразу понимаю, что происходит. В конверте мой портрет. Переворачиваю и… Ах, это фурор! Свадьба! Свадьба! Свадьба! Я и сама не замечаю, что мои мысли звучат вслух и понимаю это лишь встретившись с сердитым взглядом Гейла.       Джоанна, тем временем, интересуется какова истинная причина, что нас вызвали в такой спешке.       — Мемориал, — растягивает слово Плутарх, при этом активно жестикулируя.       Хевенсби хочет, чтобы мы спроектировали мемориал, посвящённый двоим возлюбленным, трибутам, которые, вопреки всем законам Арены, выжили и готовы связать две судьбы в одну. Это такая радость! Я полностью поглощена своими мыслями и не сразу замечаю, что Гейл и Джоанна вышли. Плутарх сидит, положив тяжёлый подбородок на сплетенные пальцы, ничего не говорит, дожидается возвращения сладкой парочки.       — Твоя секретарь в восторге от Голодных игр, — вспоминаю я. — Высказывать подобные мысли в наше время — сродни самоубийству.       — Эффи, девочке семнадцать, её привлекает лоск и зрелище, что удивительного? — устало отвечает и.о. президента.       — Да как-то не вяжется это с татуировкой сойки-пересмешницы, — хмыкаю я и беру с его стола чистый лист.       — У тебя есть план мемориала? — интересуюсь я, прикусив колпачок ручки и рисую большой квадрат. — Хочу понимать, на каком расстоянии друг от друга высаживать деревья.       Позже ко мне присоединяются Гейл и Джоанна, и мы работаем над проектом до самого вечера.