Invited

Я иду, оставляя за собой кровавые следы от ботинок. Перешагиваю через тела, некоторые из них еще теплые, совсем недавно в них билась жизнь. У некоторых не хватает конечностей. Некоторые растерзаны полностью. Даже не хочу думать, сколько здесь погибло на этот раз. Какой бы ни была цифра, в следующий раз она будет больше. И будет становиться больше с каждым чертовым разом, когда эта бойня будет повторяться. Я не убивал всех этих людей. Но их кровь на моих руках. На моих руках, на моем лице, на моей одежде. Вокруг очень много красного: на полу, на стенах, на обломках мебели. Местами даже потолок испачкан брызнувшей из разорванного горла кровью. Я чувствую этот осточертевший металлический привкус даже у себя во рту. Я пропитан ей. Спотыкаюсь о чью-то оторванную конечность. Ослабшие ноги подкашиваются, и я падаю лицом вперед, не в силах даже выставить вперед руки, чтобы как-то смягчить удар о бетон. Кажется, я разбил нос, под моей головой растекается еще одна теплая лужица, ни в какое сравнение не идущая с тем красным океаном, что разлился вокруг меня. Я не хочу вставать. Я хочу раствориться в нем, дать ему поглотить меня без остатка. Исчезнуть, чтобы не видеть этого снова. К сожалению, моему желанию не суждено сбыться. Руки напрягаются и помимо моей воли приподнимают меня над полом. Чувствую, как мое лицо искажает злобная ухмылка. — Ну и чего мы разлеглись? Я же только вошел во вкус, — слова эхом разлетаются по наполненному трупами помещению. Несколько минут назад здесь раздавались крики ужаса и боли, но теперь тут тишина. Мертвая. В прямом смысле. Я уже даже не пытаюсь ничего ответить, все равно это не остановить. Мои мольбы только еще больше раззадоривают его, а он и так зверствует сегодня больше обычного. Из моего тела мгновенно улетучиваются усталость, жажда, накопившиеся за последние дни до предела. Я рывком поднимаюсь на ноги и энергичной походкой направляюсь к выходу. Снаружи начинают доноситься звуки сирен — кто-то все же вызвал полицию, услышав крики. Кто-то, кому повезло остаться сегодня в живых. Бегом, чуть ли не вприпрыжку спускаюсь по лестнице и выбегаю на улицу. Бросаю взгляд на выглянувшую луну. Ей бы пошел красный цвет, в тон всему, что я вижу последние недели. Из-за поворота вылетает первая машина, следом за ней — вторая. Свет фар ослепляет меня, я могу различить только красно-синие вспышки на крышах. Вместо того, чтобы бежать прочь, разворачиваюсь и бегу по дороге прямо на машины. Что он задумал на этот раз? Чем ближе свет фар, тем оглушительнее воют сирены. Сквозь этот вой начинают пробиваться неразборчивые слова из громкоговорителя. Фары окончательно слепят меня. Интересно, а он может рассмотреть что-то еще моими глазами или тоже бежит вслепую? Машина всего в нескольких метрах. Водитель, поняв, что я не собираюсь никуда сворачивать, резко тормозит. Свернуть самому на узкой улице ему никуда не удастся, но и остановиться он не успеет. Раздается визг покрышек, стирающихся об асфальт, автомобиль немного заносит, свет фар уходит в сторону, и я успеваю заметить мелькнувшую совсем близко удивленную физиономию полицейского на пассажирском сидении. Прежде, чем я осознаю, что делаю, прыгаю прямо на крышу автомобиля, успеваю оттолкнуться раньше, чем он проносится дальше, и приземляюсь прямо на вторую машину. Спустя мгновение она врезается в зад первой, но я уже набрал достаточную скорость, чтобы, резко выпрямив ноги, немного проминая под собой капот, перелететь и через нее. Мягко перекатившись, поднимаюсь и разворачиваюсь. Автомобили столкнулись, но, кажется никто серьезно не пострадал. Тем хуже для них. Пытаюсь как-то приготовиться к тому, что мои руки сейчас вновь испачкаются свежей кровью, но, вопреки ожиданиям, продолжаю просто стоять, пусть и не в силах пошевелиться самостоятельно. Судя по добавившимся сиренами, сзади появилась еще пара машин. Снова визг тормозов, сердце хочет пропустить удар, в страхе получить удар бампером в спину, но продолжает биться ровно. Он что, хочет убить меня? Я уже почти чувствую удар, как вновь неестественно высоко прыгаю и оказываюсь на крыше. Машина останавливается, из нее выбегают трое полицейских, сразу беря меня на прицел. Сквозь вой сирен, которые никто и не подумал выключить, слышу, как один из них громко выругался, увидев, как я выгляжу. Из первых машин тоже выбирается несколько копов. Свет теперь бьет мне в спину, и я вижу, что одного из них поддерживают под руки, а его лицо залито кровью. Оборачиваюсь, и вижу с десяток направленных на меня пистолетов и дробовиков. В нескольких десятках метров от машин начинают скапливаться прохожие. Идиоты. Вам что, жить надоело? Лишь бы поглазеть на представление и плевать, что можете стать его частью. Через громкоговоритель раздаются приказы сложить руки за головой и встать на колени, иначе будет открыт огонь на поражение. Разумеется, я и не думаю подчиниться. Да даже если бы я и контролировал себя, я бы предпочел быть застреленным. Начинают обратный отсчет. Ну вот, всего десять секунд и меня прошьет несколько десятков пуль. Девять. Надеюсь, кто-нибудь сразу попадет в голову. Восемь. Не хочу чувствовать боль. Семь. Должно быть, им самим не терпится нажать на курок. Шесть. Тем более, если они в курсе, что я сделал. Пять. Тогда наверняка каждый хочет сделать первый выстрел и завалить ублюдка. Четыре. Продолжаю стоять. Три. Это все же конец? Два. Хочется закрыть глаза, но не выходит, он собирается держать меня до самого последнего момента. Один. Я улыбнулся. Не знаю, он дал мне способность прочувствовать это, или я просто внушил сам себе, но первый выстрел раздался именно в тот момент, когда я ощутил, как напрягается палец на спусковом крючке у полицейского, который первым среагировал на команду открыть огонь. И именно в этот момент, когда я был уже готов принять долгожданные объятия смерти, этот чертов кукловод, играющий со мной, как с марионеткой, снова заставил меня двигаться. Вслед за первым выстрелом сразу раздались другие, но ни одна пуля не достигла цели. Дергаясь из стороны в сторону, я метался на крыше машины, каким-то немыслимым образом уворачиваясь от пуль. Полицейские продолжали стрелять, опустошая магазины, а я почти танцуя лавировал между летящими в меня кусочками свинца. Предплечье дернулось, одна из пуль все же вскользь задела меня, оставив неглубокую борозду. Я бросил взгляд на руку и улыбнулся еще шире. А потом я почувствовал боль. — Тебе нравится? Давай еще! — с запалом выкрикнул я. Мои движения стали чуть резче, теперь я не просто уворачивался от выстрелов, а давал каждой пуле оставить рваный поверхностный след на моем теле. И вопреки обыкновению я чувствовал боль от каждой новой раны. Ни одна из них не была смертельной или вообще хоть сколько-нибудь опасной, но все были достаточно глубокими, чтобы достать до нервов и пронзить меня болью. Одна за другой, пока практически вся моя кожа не стала одним сплошным саднящим покровом. Выстрелы прекратились. Я окинул взглядом ошеломленных полицейских и театрально поклонился, раскинув руки. Спрыгнув вниз, даже не поморщившись от всех этих прелестных ощущений, пронзивших меня с новой силой, я направился к копу с мегафоном. Чем ближе я к нему подходил, тем бледнее он становился, и тем шире я улыбался. Остановившись в паре метров, я протянул вперед сложенные вместе руки. — Я сдаюсь, арестуйте меня, — все так же улыбаясь, сказал я, не веря собственным ушам. Какого черта он делает?! Сзади раздается еще один выстрел, лицо полицейского сминается внутрь. Когда капли попадают мне на лицо, я понимаю, что стреляли в меня, но я вновь ушел с линии выстрела, подставив под пулю падающего на асфальт бедолагу. С улыбкой разворачиваюсь, протягиваю руки в сторону стрелявшего. — Ты так хочешь сам взять меня, что пристрелил собственного товарища? — с издевкой спрашиваю побелевшего парня, еле держащего дробовик в руках. — Ну так давай, а то я передумаю. Полицейские понемногу начинают брать меня в кольцо, все еще с недоверием направив на меня оружие. Пара копов отводят в сторону этого невезучего новичка, подстрелившего своего. Они бы еще ему плед с горячим какао дали, чтобы не перенервничал. Один наконец надевает на меня наручники, к спине сразу приставляют аж два ствола. — Хоть одно резкое движение, и я с радостью тебя пристрелю, — зло шепчет в ухо коп сзади. — А попадешь? — весело спрашиваю в ответ. После этих танцев под пулями, я почти уверен, что вздумай он выкинуть что-то прямо сейчас, в меня не попадут даже в упор. Ствол дробовика с силой толкает меня вперед, нагревшийся от выстрелов металл, ткнувшийся прямо в один из ожогов, вызывает новую гамму ощущений. Меня сажают в машину, еще двое копов вплотную садятся по бокам и держат меня за локти, словно боятся, что наручники меня не удержат. Я тоже так думаю. В машину садятся еще двое полицейских, один разворачивается и направляет на меня пистолет. Похоже, таким образом мы будем ехать до самого участка. Хотя я бы на их месте вывез бы себя за город и пристрелил ко всем чертям. Около пятнадцати минут мы едем в полном молчании. Он не отпускает меня ни на секунду, поэтому всю дорогу с моего лица не сползает веселая улыбка. Это бесит копов еще больше, чем смерть товарища — лицо держащего меня на мушке копа мрачнело все больше с каждой минутой. Машина останавливается, меня вытаскивают из машины, не преминув посильнее толкнуть меня, чтобы я побольнее ударился лицом о капот, пока они закрывали дверь. Под прицелом десятка стволов, меня проводят в здание. Пара пролетов вниз по лестнице и передо мной открывается вид на живописно пустой коридор с решетчатыми дверями в полупустые номера местного отеля. Получив сильный толчок в спину, падаю на пол одной из камер, потому что снять с меня наручники никто не удосужился. — А мне разве не должны зачитать мои права, сообщить причину ареста или там предоставить звонок адвокату? — еле сдерживая смех, кричу вслед уходящему конвою. Дверь со скрипом закрывается, пара полицейских остается на страже, держась на расстоянии, чтобы не было возможности выхватить их оружие. Переворачиваюсь на спину, улыбаясь во весь рот. Сзади раздается шорох. Повернув голову, замечаю стоящего прямо за мной бритого налысо громилу в черной майке. — Закурить есть? — сипло спрашивает он, глядя на мое испачканное в крови лицо. Это провокация? Черт его знает, но мне явно не понравится то, что сейчас будет. — Извини, друг, оставил сигареты у твоей жены. — А вот это точно провокация. Лицо громилы искажается злобной гримасой, он хватает меня за порванную и испачканную в крови рубашку и одной рукой поднимает перед собой. — Че ты про мою жену сказал? — спрашивает он, занося вторую для удара. Твою ж мать, у него кулак размером с мою голову! Ну и каким образом он собирается выйти отсюда со мной живым от этой машины? Это уже не офисные клерки, которые только вопить и могут, пока их убиваешь. — Прости, друг, я ошибся, — говорю я. Неужели одумался? — Я сказал, у твоей жены? Нет-нет-нет, это была твоя милая сестренка. А Джули та еще шалунья, ты знал? Я труп. Теперь уж точно. Лицо громилы превращается в совсем уж звериный оскал, глаза наливаются кровью прямо как у бешеного быка, здоровенный кулак, словно в замедленной съемке, постепенно приближается к моему нелепо улыбающемуся лицу. Конечно же, удара не произошло. Я так и не понял, каким образом я смог вывернуться, но вместо того, чтобы превратить мое лицо в кровавую кашу, громила с воем схватился за руку, которой он держал меня. Короткого взгляда на неестественно согнутую в пяти или шести местах конечность хватило, чтобы понять причину. И разумеется, этого мало. Пока он злобно ругается, не спеша обхожу его и, схватив за майку, поднимаю его все еще скованным руками так же, как и он меня. Короткий примерочный взгляд на решетку двери и проигнорировавших произошедшее копов за ней. Что-то мне подсказывает, что сейчас они обратят на нас внимание. Мощный удар ногой в спину, и громила летит головой вперед прямо в дверь. Короткий хруст и голова громилы, смявшись по боком, проходит между слишком близко стоящими друг к другу прутьями решетки. Брызнувшая кровь достает как раз до чистенькой формы полицейских. — А можно мне другого сокамерника? — спрашиваю у ошарашенно глядящего на разливающуюся перед дверью лужей крови копа, пока его напарник судорожно дергает рацию на плече, пытаясь связаться с начальством по поводу очередного происшествия, связанного со мной. Не дожидаясь ответа, подхожу к привинченной к бетонному полу металлической скамье и располагаюсь на ней. Пока не появятся новые жертвы, ему делать нечего, поэтому я временно получаю свое тело обратно вместе со всеми ощущениями. Изо всех сил стараюсь не скорчиться от боли. Не хватало еще, чтобы меня отвезли в больницу, и я устроил бойню и там. По крайней мере ждать приходится недолго — после недолгой заминки перед дверью с застрявшим в ней трупом, в камеру опять набивается с десяток вооруженных людей. Меня стаскивают со скамьи, не забыв несколько раз ударить резиновыми дубинками, и выталкивают обратно в коридор. Что за бессмысленные перемещения? Неужели сразу не ясно было, что со мной нельзя затягивать? Тычками в спину меня конвоируют до лестницы, потом на пару этажей вверх, снова по коридорам… Я даже не пытался запомнить дорогу, все равно я не покину здание, пока все в нем не будут мертвы. Наконец меня вталкивают в тесную, но ярко освещенную комнату с большим зеркалом в полстены. Совсем как в фильмах. Уверен, по ту сторону этого стекла набилось около десятка человек, но по эту нет никого. Меня приковывают еще одними наручниками к стальному кольцу, приваренному к столу, и оставляют в одиночестве на несколько минут. Если это какая-то попытка психологического давления, то крайне глупая. Как только они вышли, он опять взял контроль, заставив меня сесть в максимально расслабленной позе, видимо, чтобы вызвать у наблюдателей еще более сильный диссонанс. Дверь снова открывается, я слышу шаги двух или трех человек. Передо мной шлепается толстая пачка бумаг, сразу же разлетающихся по всему столу. Похоже, это что-то вроде досье на тех, кого я встречал последнее время. Разумеется, все они мертвы. Еще я заметил пару фотографий с панорамой. Как будто наложили красный фильтр на фото груды сломанных манекенов. — Все это — твоих рук дело! — злобно говорит полицейский, опираясь на стол руками. Судя по наполнившему комнатку аромату, он скурил минимум полпачки сигарет перед тем, как зайти сюда. Еще бы, такой стресс… — Каждая долбаная бумажка — человеческая жизнь, которую ты, ублюдок, отобрал у ни в чем не повинных людей! Слегка приподнимаюсь, чтобы лучше рассмотреть фото, и улыбаюсь, слыша, как копы позади меня схватились за оружие. — Жаль, я надеялся их будет побольше, — растягиваю слова, глядя прямо в глаза взбешенному копу. Еще немного и он меня наверняка ударит. А его друзья, вполне возможно, присоединятся. Ведь по счастливой случайности камеры наблюдения в комнате нет, так что останавливать их никто не будет. И спасать их будет некому. — Пожалуй, после того, как закончу здесь, я наведаюсь к твоей жене с дочурками и неплохо повеселюсь, развешивая гирлянды из их внутренностей по всему твоему дому, — с мерзкой улыбкой завершаю провокацию, и уже на слове «гирлянды» в меня летит его кулак. Разумеется, он промахивается, ему не хватает какого-то сантиметра, чтобы достать до моей ухмыляющейся физиономии. Ровно того сантиметра, на который я отодвинулся, чтобы преспокойно закончить фразу. К моему удивлению, следующий удар со всей силой проходит мне в скулу. Одновременно с болью в лице возвращается боль во всем теле, которое я снова получаю обратно в свое распоряжение. Прежде, чем я сам успеваю что-то сказать, еще один удар прилетает мне в нос, разбивая его. По засохшей крови начинает быстро течь свежая. Как я и ожидал, остальные копы полностью игнорируют происходящее, просто держа меня на мушке. Еще одна попытка заговорить прерывается очередным ударом. — Довольно, офицер! — раздается искаженный динамиком голос кого-то с той стороны стекла, прерывая избиение. Врезав мне еще раз, коп садится напротив меня и брезгливо вытирает платком кровь с костяшек. — Говори, что хотел, мразь, — бросает он мне, с отвращением глядя на мои попытки вытереть ручьем льющуюся кровь. С прикованными к столу руками это довольно проблематично, но помогать мне никто не собирается. — Это… — делаю паузу, чтобы сплюнуть стекающую в рот кровь. — Это был не я. — Ты еще шутить со мной будешь?! — снова вскакивает полицейский. — Это был не я! — повторяю гнусавым из-за разбитого носа голосом. — Я одержим.