Мы дети со станции Детдом

1

— Соглашайтесь, Энтони. Пятьдесят процентов. У меня ему будет лучше, я обеспечу вашему ребёнку качественную жизнь. Так же как и вам, по сути. — Вы... из органов опеки.. всех нищих к себе забираете? Тишина заткнула им уши, а нерешительность удерживала слова, вертевшиеся на языках. Полночь. Эти двое засиделись за небольшим кофейником, который растягивали с самого вечера. — Велма, вы не против, если я закурю? — с маленькой надеждой спросил Энтони Айеро. — Извините, я против табачного дыма. У меня аллергия, — пожилая женщина аккуратным жестом отодвинула нетронутый кофе в маленькой, потрескавшейся кружечке. — Хорошо, я предлагаю вам семьдесят процентов своего состояния. — Да поймите же вы, дело не в деньгах, это ребёнок, а не кукла! Эмоционально окрашенная фраза заставила Велму поморщить нос, и она, добавив песчинку высокомерия в свой спокойный тон, произнесла: — Это я прекрасно понимаю, Энтони. А вот вы понимаете, что каждый обделённый ребёнок обижается на судьбу за то, что она не предоставила ему родителей по-богаче? Пусть даже и не показывая этого. Меня, конечно, вы поймите правильно, но в данный момент, мы зря тянем канат на свои стороны, вместо того, чтобы соединить их в один приемлемый для нас двоих круг. Вы не так давно похоронили родителей, от вас ушла жена, растить ребёнка в таких условиях — что-то на грани невозможного! Если захотите, откроете свой бизнес, построите нормальный дом, да и будете жить припеваючи. А мне вот, в старости, досуг коротать одной не хочется. Стакан воды при смерти из рук прислуги — как розы от газонокосилки. На губах бледной дамы впервые проскользнула улыбка, но грустная, как ностальгия по увядшей осени, и неожиданная, как гроза в начале мая. Молодой человек понял, что старушка, имея профессию, напрямую связанную с детьми, никогда не имела своих. Только почему занесла её нелегкая именно в его дом? Энтони, скорее, любил своего сына, чем нет, но соблазн подписать дарственную на несколько миллионов и свалить к чертовой матери отравлял ему все нервные клетки. Он колебался. — Кем я буду после этого? Он никогда меня не простит... не сможет и даже не попытается. Вы, наверное, обратили внимание на его глаза? Они не способны понять несправедливость, мэм. — Не беспокойтесь, мистер Айеро. Ваш сын - крепкий орешек. И да, я сразу приметила его холодный ум и тёплый, рассудительный взгляд. Мне именно это и нужно, дорогуша. Все дети какие-то... озабоченные непонятностями, знаете, однако, ваш не такой. Молодой человек, ссутулившись, нервно грыз ноготь: он не решался достать алкоголь перед представителем органов опеки, хоть и осознавал, какое противозаконие предлагала ему она. Выпивка помогла бы. Он молчал. Думал. Не хотел представлять предательство. Не хотел предавать. Не хотел продолжать существование таким паршивым образом.

*****

Это всё маленький мальчик подслушал благодаря бессоннице и тонким исхудалым стенам. Привет, я и есть этот подопытный. Когда мой отец обзавёлся мной, ему было всего шестнадцать. Наигравшись, через десять лет, продал меня старухе. Как же начать повествование о своей жизни? «Докатился. Уж точно не так представлял хеппи энд моей игры. Почему энд? Да потому что я был уверен, что попаду в гадюшник и сдохну в нём. Почему игра? Ибо я недо-гитарист, а жизнь — моя игра.» Меня зовут Фрэнк, хотя я немного отвык. Следующим утром меня посадили в хорошенький мерс идеального белого цвета, в нём даже запах был, будто он только что из салона выехал. Велмы в нём не было, только улыбка водителя искрилась в маленьком зеркальце — такая же белоснежная, как и капот. — Фрэнкс, знакомься, это твоя бабушка, — отец переминался с ноги на ногу и тыкал мне в лицо фотографию дамы, с которой вёл вчерашние, решающие мою дальнейшую судьбу, переговоры. — Бабушка умерла год назад. — я смотрел на него отчаянно, но сердито, исподлобья. — Это твоя бабушка по маминой линии. Съездишь к ней в гости на каникулы, пока папка не уладит финансовые вопросы, хорошо? Я люблю тебя, сынок. Веселись... — Прощай, — последнее слово как будто вырвали с молочным зубом. Автомобиль тронулся, я лишь увидел через боковое зеркало, какой печалью исказилось его нетронутое морщинами лицо. Мы долго не могли отвести взгляды, пока оба не превратились в горошины, тени, следы. Вдавленные с силой следы на душах друг у друга, как огромными военными берцами на толстом слое снега. Он так спокойно лгал мне, что я бы поверил ему, переборов все штыки плохого предчувствия, если бы не услышал разговор ночью. Вернее, договор. Где чёрным по белому написано, что гражданка такая-то дарит гражданину такому-то хренову тучу денег, и нигде не сказано, даже не напечатано тонким мелким шрифтом в конце, что ваш ребёнок будет скромной отдачей за такую здоровскую благодетель. Я чувствовал себя маленьким домиком, у которого снесли все стены — папа был моими стенами; домиком, у которого поехала крыша. — Ты едешь в рай, парень. Она слегка дотошна, но живётся там куда лучше, чем здесь. Голос водителя выбил страйк едва собравшимся в группу нормальным мыслям. От накатившей злости, я скрипнул зубами. — Вы давно работаете на неё? — На Велму? О, ещё в шестидесятых начал. Она душка, но не без тараканов, конечно, осо-.... — Например? — Следи за чистотой. Просто следи за ней. Тебе может показаться это бессмысленным и глупым, но не рискуй. А ещё обращай внимание на витрины в магазине игрушек. Веди себя непринуждённо, и если задумал сделать что-то по-своему — богом прошу, не спались.

*****

Я никогда за те прожитые десять лет жизни не видал таких домов. Даже по телевизору и в интернете. Особнище — мечта любой худосочной барби, он был обворожителен и одновременно имел отталкивающие черты. Например, эти дурацкие пастельные цвета: нежно-розовый и голубой. Все оттенки голубого и дизайн давали повод мыслить о древнем Бело-голубом городе, где все дома были окрашены в том же духе. Однако, здешнее имение было отлично своей слащавостью и любовью хозяйки к розовому цвету. Я спустился взглядом от чердака до порога, потому что по нему ступала моя новая опекунша — Велма Ван де Камп. — Добро пожаловать, дорогой, проходи! — на лице старушки читалось дружелюбие. — Только сними, пожалуйста, ботинки, прямо здесь, а наш помощник отнесёт их в место для обуви. Дорогой? Да мне даже не хочется знать цену, которая была вписана в строфу дарственной за моё присутствие в этих стенах. Начинка также была приторной. Те же цвета, а ещё в воздухе витал запах хлорки, всяких моющих средств. И много кукол. В одной комнате я насчитал около двадцати. Они все были сделаны из высококачественного фарфора, их лица блестели под дневным светом из широких окон, и мне показалось, что несколько из них хлопают пушистыми искусственными ресницами. Я прикоснулся пальцами к одной из пылесборниц. — Фрэнсис! Т-ты же не мыл руки! Бегом! — Я Фрэнк, вообще-то. — Знаю, малыш. Но так звучит солиднее. — старушенция попыталась скривить губы в добродушной улыбке. Возражать я не стал. В конце концов, какая разница вообще? В тот день, в свои десять лет, я уже понял, что моя жизнь пошла по пизде. Я извиняюсь, просто говорю, как есть. Меня окружали серванты персикового цвета, набитые древними чайными сервизами, мраморные статуэтки и несколько сотен кукол. Велма, очевидно, просто помешана. Она представила меня каждой из них, и мне показалось, что здесь творится что-то неладное. Тошнотворная классика, подыхающая под иглой патифона, вымытого до блеска, без единой пылинки. Всё приводило меня в бешенство и отчаяние от одной мысли о том, что я буду видеть это каждый день. Он ведь никогда за мной не вернётся. — А теперь, помощник Генри, вымойте его как следует! — с этими словами дама удалилась, а покорный слуга отвёл меня в ванную. Она ещё долго называла придворных помощниками. По крайней мере при мне. Казалось бы, зачем? У меня до сих пор волосы на руках становятся дыбом при слове «мочалка». Её агрессивное покрытие елозило по детской коже с силой, которую безжалостно прилагал тот самый Генри своими мускулистыми жилистыми ручищами. «Грязных мальчишек нужно хорошенько отмывать!» — эту фразу я слышал минимум пять раз в день, и упаси меня Вселенная вляпаться средь бела дня в какую-то грязь, так старуха сразу одаривала меня своим убийственным спокойствием, в котором на самом деле таилось неистовое раздражение, и быть может, даже страх. Она давала мне оплеуху, а потом Генри распускал свои руки-мочалки в ванне так, что на моём теле возникали волдыри. Вас когда нибудь кипятили, как погремушку, которая свалилась на пол? Одевали, черт бы побрал эту поехавшую старуху, в одежду, напоминающую одежду тех кукол?! «Итак, дорогуша,» — показывая на меня своим скрюченным пальцем, ласковым тоном говорила она, а я вздыхал, понимая, что сейчас на меня обвалится целая гора работы по дому просто для того, чтобы я привыкал к чистоте. Минуло пару недель, и я с ужасом стал осознавать, что привыкаю к ритму, к которому нормальному человеку не привыкнуть никак. И думал, что это конец моих мучений, подумаешь — дама хочет, чтоб моя кожа раскисла, как салфетка в воде. Не беда, мазь спасёт её от невыносимой температуры воды. Но я и здесь ошибался. Началась школа — место, где я хотя бы получал драгоценные часы самостоятельности. Друзей я не нашёл, так как вынужден был учиться на отлично, а выскочек никто не любит. Забавно, ведь я переодевался по дороге в школу в нормальную одежду — в шелках меня бы заклевали. Да я и сам бы себя заклевал. Казалось, озлобленность на жизнь во мне росла не по дням, а по часам. Как хоть эта слабоумная не придумала наряжать меня девчонкой! Иногда, в школе, я развлекался тем, что закрывал сопляков (зачастую, подобных мне) в девчачьих шкафчиках, но вскоре мне надоело, и я стал жалкой пародией на Робина Гуда: мне доставляло удовольствие пакостить тем, кто сильный и обижает слабых. Велма открыла для меня ещё одну комнату своего особняка, и она единственная, пожалуй, не мозолила мои глаза. Вид помещения напомнил мне актовый зал в школе, правда без тучи чёрных офисных стульев. Была сцена, на ней фортепиано. Затем я отметил, что комната в принципе выступала для хранения уймы музыкальных инструментов, только барабанов не хватало. Моя пожилая хозяйка не любила шумных звуков. — Ты играешь на чём нибудь? — она задала вполне ожидаемый вопрос. — Совсем немного на гитаре, мэм. — Тогда тебе предстоит многому научиться! Фрэнсис, с чего предпочитаешь начинать? У меня глаза на лоб полезли. За два года я отточил навыки на гитаре, осилил какую-то часть фортепиано и начал играть на саксофоне.

*****

Старуха моя становилась всё менее сносна. Разговаривала с куклами, перетирая десятый раз за день воображаемую пыль с полок. Если попадусь к ней на глаза — обследует, чисты ли манжеты на моей рубашке, не заляпан ли воротник. Как я ненавидел это. Зато она купила мне телефон и ноутбук. Если ты думаешь, что я рос паинькой при таких условиях, ты ошибаешься. Всё же мне удалось найти компанию, где я слушал тяжелую музыку и пил энергетики. Тусовки малолеток. Домой же я возвращался свеженький, как огурчик, отдохнувший от запаха чистоты и классической тягомотины. Велма в такие моменты думала, что я посещаю театр. Кукольный. На тринадцать лет мне подарили барабаны. Я повесил постеры знаменитых рок-групп на стенах своей комнаты. Также в моём маленьком мире жил тренажёр для отшлифовки ударов, по имени Седрик — уж на нём-то я отрывался по полной за всё хорошее! Велма ничего об этом не знала, и лишь просила время от времени «помощника» Генри навещать мою комнату. А он не был против самовыражения. Моё пятнадцатилетие отметили большим банкетом, ведь Велма объявила меня «выпускником» её «музыкальной школы». Хоть я и забил на арфу. Благодаря опекунше я стал бы отличным музыкантом, потому что отныне я владею фортепиано, скрипкой, гитарой и саксофоном. В это сложно поверить, но с ноября 2015 года в доме Велмы стали убираться ещё чаще. Меня донимали с домашней работой, заставляли участвовать в «семейных» делах вроде той же уборки или... покупки новых коллекционных кукол. Я заметил в глазах старушки нездоровый блеск. Один зрачок становился больше другого, они приобретали весёлость ни с того не с сего, как говорится, смех без причины. Она меня практически не трогала, однако я по прежнему оставлял обувь с улицы прислуге, по прежнему покупал на карманные себе одежду, потому что сшитое бабкой кукольное говно никуда не годилось. Раз в неделю я играл ей на инструменте, который она сама выбирала — пожилая женщина упала в моих глазах настолько, что я уже перестал называть её дамой. Мысленно. Однако, она продолжала сохранять свой изыск в одежде и неизменное спокойствие. До ноября. Однажды, я пришёл в неподобающем состоянии. После «ночи кино», как полагала моя опекунша. Ночь выдалась славная — выпил, подрался, разбил чью-то голову об свою скрипку... Пропитавшийся сигаретным дымом и кровью, я ранним утром желал максимально тихо и быстро подняться в заветную комнату. И, к несчастью, ошибся дверью. Замороченный алкоголем мозг привёл меня в комнату Велмы. Мои виски пульсировали в бешеном ритме, а в голове раздавался болезненный оттенок от похмелья. Старуха сидела посреди комнаты на обшарпанной табуретке и покачивалась взад-вперед. Её взгляд был прикован к новой стеклянной кукле, которую она держала в огромных перчатках, сшитых из непонятного материала, и ковыряла в её глазу ватным диском. «Соринка в глазу.. сейчас-сейчас..» — бормотала обезумевшая, и мне стало больно на неё смотреть. — ФРЭНСИС?! — женщина буквально изобразила поросячий визг. — Ради всего святого, что ты с собой сделал? МАРШ В ВАННУ! Сейчас я сама буду тебя отмывать... — старуха разразилась хихиканьем, от которого по моей коже пронёсся прайд взбесившихся мурашек. «Немедленно съебываю!» — всё, что было на моём уме подтверждалось каждым поспешным действием в сторону выхода. Она бросила куклу на пол, но вместо возгласа «мама» раздался грохот битого стекла. Теперь её главной куклой стал я — грязной, с кучей соринок в глазах и по всему телу, с окровавленной мордой. Её костлявые пальцы в хорошем мундире схватили графин с водой. Во всяком случае, жидкость была прозрачной и не имела характерного для чего-то иного запаха. Даже в состоянии алкогольного опьянения я не терял бдительности на счёт этой разбушевавшейся особы. — Плохой Фрэнсис! От тебя несёт сатанинским зельем! И ты курил! Тебя нужно хорошенько отдраить!! — Велма орала на весь дом, до меня стали доноситься звуки с нижних и верхних этажей — прислуга вот-вот будет здесь. Я пустился наутёк, баба за мной. Моё сердце выпрыгивало из грудной клетки, а ноги становились ватными, пол словно гудел под подошвой моей грязной обуви. Вот с чем-чем, а с бегом у Велмы никогда проблем не было. Я выглянул в окно, и понял, что если сломаю ногу — далеко не убегу, исход будет тот же. Негде закрыться и негде спрятаться. Старуха скрипела зубами от ярости, всё больше напоминая ведьм из старых английских черно-белых мультфильмов. Я почувствовал, как рукав моей кожанки зацепился за что-то, и так сильно мне хотелось верить, что это просто дверная ручка, но уже инстинктивно стал выскальзывать из верхней одежды. Не успел всё таки. Велма плеснула на меня жидкостью, которой был наполнен графин. Ты когда нибудь обжигался в детстве? Шипение. Обыкновенная реакция кислоты, проедающей сначала мою одежду, а затем кожу. Из моей глотки вырвался сдавленный крик — такое впечатление, словно участок, чуть ниже шеи, проткнули раскалённым шампуром, а потом сверху ещё и угольком притрусили. В момент я оказался до пояса раздетым, напуганным, с панической целью отобрать у душевно больной химическое вещество. Как же это стремно — еле перебирать ногами, спускаясь по извилистой лестнице, понимать, что человек за спиной, который не вполне осознанно хочет убить тебя, двигается гораздо быстрее. Тело пронзалось болью каждый раз, когда я вспоминал о своей горемычной спине. Первый этаж. — Не-Фрэнсис, что за спешка? — добрый голос миссис Марквид на долю секунды привлёк моё внимание. — Ты чего так рано поднялся? — ФРЭНСИ-И-С!!! — Извините, миссис, мне нужно бежать! — я ухватил со стола открытую бутылку минералки, и пока Велма пыталась обогнуть огромное круглое препятствие, метнулся в веранду. Отдышка глумилась над лёгкими — я задыхался, понимал, что сил во мне осталось не слишком много. Тошнота, сидящая в горле, помогала силе притяжения опрокинуть меня на пол, а я сопротивлялся, как мог. Да всегда по-дурацки так: в кое-каких местах помялся старый ковёр, и я зацепился за одну из складок. — Сейчас ты станешь чистым, дорогуша! — довольно пропела старуха. Расстояние между нами сокращалось с каждой секундой. — Снимай брюки, малыш.... Порой инстинкт самосохранения выкидывает такие глупые штуки, способные спасти твою задницу от проблем! Набрав в рот воды из вырученного раннее трофея, я, прополоскал рот от подпекшейся крови и, не долго раздумывая, прыснул в лицо Велмы. Та заорала не своим голосом: бактерии. Сотни тысяч бактерий на коже физиономии уже стали плодиться и размножаться в микроскопических выемках её морщин. Грязь, фобия, паника. Старуха, не закрывая рта и опрокинув голову назад, вылила на себя всё содержимое стеклянного графина. Меня тут же пробрал остолбенелый ужас: я застыл, одновременно не в силах оторвать взгляд и даже вздохнуть возле неё. Женщина задыхалась и извергала свои последние проклятия, но даже в такой форс-мажор она не изрекла ни единого мата, да и ругань мне показалась какой-то детской. Её эпидермис наливался алым ядовитым цветом, слазил, покрывался язвами; глаза загустели бельмами. Старушка упала, пытаясь засосать в себя хоть глоток воздуха, но вскоре её вытянутые руки ослабли и грохнулись вниз. Я отшатнулся, и меня стошнило на ковёр, недалеко от почившей. Покачиваясь, я побрел в свою комнату, собрал там какую-то часть своих вещей. Со многим, например, с ноутбуком, уже потом пришлось распрощаться из-за нехватки финансов. Я боялся, что меня припекут в детдом. «Только не детдом». Я слез по трубам из окна своей комнаты и бывал таков.

*****

Очевидно, для краткого пересказа, я слишком угодил в подробности. Сейчас расскажу, что было дальше. Я стал жить на улице, голодал. Долгое время. Благо, подвернулся местный диллер по кличке Тодд, я до сих пор понятия не имею, как его зовут. Ну, как подвернулся... Мужчина со странной причёской ходил по рядам оптового рынка и увидел сжавшееся в комок дрожащее существо под прилавком. Этот человек приютил меня и познакомил с «джентельменами удачи» — тусовкой, наверное, всех отбросов штата. Так я существовал ещё два года. Мне и кличку дали — Фан Гоул. Ничего не осталось юношеского и беспечно шестнадцатилетнего: сплошь пирсинг да татуировки, секс и наркотики, как бы банально это не звучало. Незаметно подкрался вечер, оборачивающий мою жизнь вспять: мы связались с пьяными анархистами, которых хлебом не корми, дай кому-нибудь хлебальник разукрасить. Их было двенадцать, а нас — человек восемь от силы. Какой-то барыга, возвращающийся поздно с работы, увидел недоразумение и вызвал копов. К тому времени я уже успел свернуть шею одному из громил. Обезьянник. Допрос. Они выяснили, что я сделал это в целях самообороны. Кровь во мне была оснащена адреналином, я не слышал собственных ответов, приглушая фильтр своих речей. "Родителей, говоришь, нет? — вали в детдом". С этими словами меня отвезли в приют, и вот, прошу любить и жаловать — панк-одиночка с галимой судьбой. Я пожаловал сюда на коповской карете, под сопровождающий гул сирены, что так приелся за долгое время. Как только моё сердце перестало метаться в агонических конвульсиях, меня посетило следующее ощущение — видали, как скульпторы откалывают кремнием ненужные кусочки от скульптур? Я почувствовал себя на месте мрамора. В районе бедра кожа словно треснула, и, казалось, сейчас от моего тела что-то отвалится. Однако, никакой это не кремний, а обыденная "бабочка" ночного жителя, оставившая глубокие кровавые порезы взамен на вывернутую шею. Я заскрипел зубами от боли, стараясь не подавиться своей слюной. Невтерпёж было замотать рану — что, кстати, не впервые, — и покурить. Медленно, в тишине, без суматохи. Не успеваю оклематься от пагубного состояния, как мне уже смотрит в глаза весь работающий коллектив приюта. А я вот так отпущено думаю о никотине. Только и всего. — Здравствуй, Фрэнк, теперь у тебя есть крыша над головой... Ага, а под крышей можно покурить? ...Наш дом позаботится о тебе, пока ты сам не встанешь на ноги.... Хотя бы несколько затяжек! ...Когда тебе исполнится восемнадцать... Я бы и от косячка не отказался бы. ...Номер твоей комнаты — двадцать шестая, на третьем этаже. — Спасибо, мэм. Кровь сбоку меня бьёт ключом, пытаясь побороть плотный барьер чёрной толстовки, что поглощает органическую красную жидкость. По инерции, думаю, все медпункты должны находиться на первых этажах. Я не знал, будет ли уместен мой визит к медсестре в позднее время, но всё равно решил попытать счастье и раздобыть себе бинты и перекись. Включать фонарь на телефоне было бы неразумно: чтобы лишний раз никому на глаза не попадаться, я воспользовался стандартным экраном телефона и создал себе минимальное освещение. Каждый шаг давался с трудом, но через несколько мгновений мне стало не до того, чтобы зацикливаться на боли. Откуда-то послышался сдавленный смешок. И я не ошибся — из-под лестницы. Кто-то решил развлечься? Но звуки веселья застыли, и до моих ушей донёсся протяжный, не говорящий о наслаждении, стон и тихая ругань. Это всё один человек, я был убеждён. Посторонние голоса отсутствовали. По моей коже пробежали мурашки, но я все равно медленно приближался к источнику звука. Хоть и за тот вечер меня здорово помотали, я бы не отказался набить ещё кому-нибудь рожу, так, для поддержания баланса справедливости на планете. Если человеку плохо, ему, наверное, стоит помочь. — Кто здесь? — мой голос охрип из-за долгого молчания и легкого опасения. Подействовало. Из кромешной тьмы показалась рука, хватающаяся за перила, а после — едва различимый силуэт. Я почувствовал, как он поднял на меня глаза, но, естественно, не позволил себе осветить его лицо. — С тобой всё нормально? — неуверенно пробормотал я. — Весьма.. — темнота поглотила его усмешку. Приятный хриплый голос. Моя попытка подойти к нему ближе не блеснула успехом: порез завыл, и я тоже обхватил крепко пальцами холодные, плотно выкрашенные, скользкие перила. Я чувствовал, как он рассматривает меня — наверное, не поймёт, откуда я такой взялся и как нашёл его. Мне было трудно рассмотреть его — сумрак сгущал очертания. Тихий грохот. Парень упал, больно ударившись головой о перила. До сих пор не знаю, что делать в таких случаях, но тогда я понял, что медпункт нужно искать с двойным усилием. Было похоже на то, что незнакомец был явно не в себе, но такое амплуа делало его всё более загадочным. Он вроде как пошёл на контакт, но не было в нём этакой простоты душевной, присущей обычным, не обременённым жизнью людям. Я отставил свою боль на второй план и попытался поднять созаключенного, или, кем он там был для меня на тот момент... Порез запульсировал новой хваткой и я, уже держа его на ослабших руках, небрежно вымолвил: "какой же ты, бля, тяжелый". Реакция молодого человека на фразу заставила мой рот приоткрылся в гребаном удивлении: незнакомец распахнул глаза и ловко вырвался... "тяжелый? да пошёл ты!" — выплюнул он и за несколько рывков скрылся из виду.

*****

Я так и не нашёл место, где можно взять хотя бы бинт. Путь на третий этаж казался каторгой, и я сам чуть ли не завалился возле двери с табличкой "26". Комната не была заперта, в неё мог бы вломиться кто угодно. Внутри пусто. Я нервно сглотнул при виде расстеленной и брошенной постели. "Скоро должен вернуться этот псих? Здравствуй, карма за убийства." В своём шкафчике я нашёл несколько маленьких полотенец, а в кармане джинсов — пару капель спирта в маленьком пузырьке. Хоть какая-то медицинская помощь могла выручить мою неудачу от неприятных последствий вроде заражения крови. — Ты ещё кто такой? — услышал я ломающийся голос сзади себя, он полностью отличался от того, что повстречался под лестницей. — Только что припекли. Окинув взглядом соседа по комнате, я продолжил заниматься своими делами. — Послушай... — начал я, не смягчая тон. — Ты знаешь чудика, который лазит ночью под лестницами? Паренёк одарил меня негодующим взглядом. — Такие, отросшие волосы у него и.. худой ещё... я не слишком хорошо его разглядел. У него, наверное, не все с головой в порядке! Мне тактично дали понять, что я устал и мне нужно выспаться. Или это у меня с головой не всё в порядке. Я мог посвятить раздумьям всю ночь, но когда моя голова опустилась на нормальную подушку, я не изъявил желания побороть сонливость. Так передо мной отворилась дверь новой эпохи в моей жизни.