Противостояние по умолчанию

С момента их ссоры прошло чуть менее полугода, за которые в больнице изменилось многое – менялись врачи, медсестры, больные. Уже несколько месяцев как закрылась знаменитая урология, о которой ходило столько слухов, а её бывшая заведующая теперь просиживает день-деньской в кабинете, принимая страждущих. Все, finita la comedia мечтам и обещаниям. Теперь она не начальник, а простой врач, обязанный выслушивать жалобы больных, ставя предварительные диагнозы. Ах да, вот уже месяц, как Родерих стал её женихом во второй раз. О Гилберте Елизавета уже почти и не вспоминала. Он стал для неё одной из страниц биографии, надписью, которую стоило зачеркнуть - да рука не поднимается. Но каждый раз, оставаясь на вечернее дежурство, Хедервари вспоминала его поступок и последующие события: свое неудавшееся увольнение – Эдельштайн нашел какую-то бумагу, согласно которой ей следовало доработать еще год. Затем произошло исчезновение Байльшмидта из больницы – он даже не пришел извиниться, закрытие урологии – было уволено все отделение за исключением Елизаветы. Не пощадили даже милашку Варгас, которая, впрочем, уехала в Италию, где вышла замуж. Родерих был суров и жесток, как и следовало настоящему руководителю. Ах да, еще венгерке предстояла свадьба, о которой женщина не могла думать без трепета. Просто она устала быть одна. А жизнь с главным врачом казалась и не такой уж ужасной, пусть Хедервари уже не та влюбленная девочка, что однажды увидела подающего надежды хирурга, но старые привязанности остались. Да, прошлое не желало покидать её, преследуя на каждом шагу. Вот по этой причине Елизавета и не любила одиночество – слишком многое напоминало ей об одном альбиносе, а на ночных дежурствах это чувство многократно усиливалось, заставляя метаться по углам дежурной комнаты. -Черт, опять, - прошипела женщина, рассматривая испорченную вышивку. Кажется, здесь должна была быть роза, но последние несколько стежков, выполненные по инерции, испортили все изображение. И таких помарок было уже достаточно, чтобы выбросить картину в мусорное ведро. Прошлое не желало отпускать – в последнее время такие приступы происходили все чаще, заставляя перед глазами всплывать знакомые картинки и пытаться покушаться на книги Эдельштайна. -Что, нашей прекрасной деве не спится? – офисное кресло развернулось, являя немного помятый лик Бонфуа, что явно дремал на столе, благородно оставив единственный диван даме. И пусть за последние полгода репутация француза испортилась еще больше – к череде обманутых женщин, по слухам, стали добавляться мужчины, из-за чего половина персонала стала избегать его, но он был единственным, с кем Елизавета не боялась оставаться одна. А Франциск, изредка вспоминая о Гилберте, зная о предстоящей свадьбе, даже не пытался подбивать клинья к будущей жене своего начальника – сама не заметит, как покалечит, тем более к той, кого любил его лучший друг. Быть может француз и имел славу законченного развратника, переспавшего с доброй половиной больницы, но существовали вещи, которые являлись священными. - Ничего, все в порядке, Франциск, - несмотря на дурную славу врача, Елизавета не считала его таким уж плохим. Возможно из-за того, что и её репутация была изрядно подмочена, последующей дракой между Эдельштайном и Бальшмидтом, а кости многократно перемыты любопытными кумушками. И даже заявление Родериха о свадьбе не могло убавить их желание первыми бросить камень. К счастью, случай не вышел из границ больницы – Гилберт официально не являлся пациентом, а значит, обвинить уролога в нарушении деонтологии не представлялось возможным. Только вот душе было не легче. Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей – все было старо как мир. Раньше венгерка даже не обращала на него внимания, включив нелюбовь по умолчанию, а теперь, когда он исчез, женщина поняла, что слишком привыкла. Ей не хватало его вездесущего носа, легкого запаха пива и сигарет, белоснежных волос, которые порой хотелось выдрать с корнем. Ей был нужен Гилберт. Гилберт, не Родерих, но сил признаться не было. Австриец казался ей более надежным и предсказуемым. Наверное, поэтому Елизавета боялась оставаться одна. Когда кто-то рядом, то всегда можно нацепить на лицо маску счастья, добавить в голос елея и сделать вид, что хорошо. А себе врать невозможно.