Противостояние по умолчанию

- Ик…Ты…Это..Ик… Гони в больницу! – Гилберт кое-как запихнул висящую на своей шее женщину в подъехавшее такси и, гордо взмахнув рукой, назвал адрес. Сразу было видно, что вечер прошел на славу. Пусть не было дорогостоящего ресторана, цветов и признаний, стоя на коленях в снегу, Елизавета была явно довольна, раз любезно приняла на грудь глоток из фляги, как выразился Байльшмидт, для согревания. Теперь-то врачу стало понятно, куда из отделения пропадал спирт, но злиться на альбиноса уже не хотелось. Вот вам и вся романтика. Из пивной их выгнали тоже, особенно после того, как в конкурсе «Перепей меня» победила Хедервари, и это не смотря на присутствие Гилберта и еще шестерых мужиков, которые не верили, что женщина может столько пить. Ну что сказать – врач имеет закаленный и заранее проспиртованный организм, так что спорить было бесполезно. Потом венгерка собралась станцевать на стойке, за неимением оной забравшись на стол, но тут же упав на Байльшмидта, который кое-как успел поймать свою liebe, но сам завалился на официанта, отправившего в полет поднос с пивом. Одним словом хорошо, что пьяную парочку просто выставили, оставив перед извечным вопросом: «к тебе, или ко мне?». А так как Гилберт был мужчиной во всех смыслах этого слова, то отправились к нему. В больницу. Повезло, что запасный выход, через который Байльшмидт периодически утекал за цветами, никогда не закрывали, а охранники почти не заглядывали в тот коридор. - Лиззи. Ик…Я тебя люблю, - немец отхлебнул из прихваченной бутылки. - Гилли, я тебя просто обожаю, - шатающаяся женщина повисла на его левой руке, - Отдай бутылку, сволочь, - Елизавета потянулась за вожделенным сосудом, но вместо этого попала альбиносу по лицу, а затем по воздуху. Не менее нетрезвый мужчина еще сильнее обхватил своего врача и, прижавшись к стене, направился к грузовому лифту, который доставил их в отделение. До кабинета оставалось сделать несколько шагов, которые растянулись в вечность, а звук открывающегося замка показался неестественно громким, режущим уши. И вот драгоценный диван, на котором в обычном состоянии с трудом умещалась сама Хедервари, оказался оккупированном целиком и полностью. Шли минуты, а сон не шел. - Гилли, ты, кажется, предложил мне переспать с тобой… Ик… Я согласилась. Где сон твою мать? – женщина упала на пол. -Лиззи, кажется, мы забыли раздеться, - мутный взгляд уставился на зимнее пальто. Пальцы потянулись к пуговицам, которые пришлось расстегивать не меньше получаса, а потом стягивать рубашку и штаны, которые совсем не собирались сниматься из-за тяжелых ботинок. На это ушло еще пятнадцать минут. Елизавете повезло чуть больше – куртка была на молнии, так что избавиться от одежды получилось гораздо быстрее. Только вот нижнее белье оказалось благополучно забыто в бассейне вместе с шортами Байльшмидта. Стало холодно, и женщина по привычке надела свой хирургический костюм, после чего грохнулась спать, не обращая внимания на голый вид немца. **** Этим утром Эдельштайна беспокоило абсолютно все – начиная от чуть горчившего кофе, заканчивая парой носок, один из которых, по мнению аристократа, был на три миллиметра короче другого. Возможно, на него так сильно повлиял вчерашний концерт в обществе старушек, которые просто закидали врача просьбами различного плана, а отказать им не позволяли природная вежливость и манеры. За маской сдержанности плескалось море гнева, которое грозило выплеснуться на подчиненных на утреннем собрании, но Родерих опоздал, застряв в пробке, поэтому сразу же решил заскочить к Елизавете и проследить за выполнением пари. Австриец последовал прямиком к кабинету, рывком распахивая дверь. - Хедервари? – на лице аристократа впервые появились эмоции. От его крика проснулись двое, которые испуганно завозились, чудом не падая с дивана. -Лизхен, я не знаю, как ты терпишь этого болвана! Какого хрена ты явился, Родди?– Гилберт махнул рукой в сторону кузена, стоящего прямо на входе. Венгерка покраснела, представляя картину, которую увидел её начальник – по пояс обнаженная женщина и голый мужчина, прикрывающийся короткой курточкой хирургического костюма. - Елзавета, неуставные отношения? Как это на тебя похоже, даже не верится, что прошло три года,- Эдельштайн продолжал смотреть поверх своих очков, словно показывая, что его, великолепного хирурга и талантливого музыканта, не волнуют низменные отношения двух людней. Однако аристократические пальцы были сжаты в кулаки – такого не могла припомнить сама Хедервари, которая знала хирурга как никто другой. - А, это «майн либ Родди», - Байльшмидт спародировал голос, от которого венгерка порой просыпалась по ночам. Этот требовательный тембр принадлежал никому иной, как матери Родериха, женщины, что выпила немало крови, лишив станции переливания ценного донора. – Что, не мог пропустить момент, ублюдок? – голос альбиноса потонул в гулком звуке пощечины, которая проскользила от его носа до уха, оставляя за собой зудящий красный след. Однако, мужчина был готов поклясться, что Лизхен метила как раз в орган обоняния, лишь в последнее мгновение изменила траекторию. - Не смей! – а вот это уже орала Елизавета, - Не смей оскорблять моего мужа! – закон подлости сработал на все двести процентов. Быть может, избери Гилберт несколько иной курс, быть может, компостируй он её мозги своим присутствием еще больше, и заведующая отделением сдалась бы, чуть ли не поселившись в больнице, лишь бы находиться ближе к нему. Однако фатальная ошибка всколыхнула все чувства, которые Хедервари старательно прятала внутри себя. И в мутности мыслей и образов разобраться было ой как не просто. Оставалось одно – уйти, сохранив остатки гордости. Уйти, нацепив на себя черный свитер, висевший на спинке стула. Уйти, расправив плечи. Уйти, чтобы не разрыдаться – вскрывать старые раны нестерпимо больно. Но иногда это единственный метод разобраться в себе. Спустя несколько часов в одной из курилок больницы объект№1 стремительно нарезал круги, грозясь врезаться в шкаф. Однако возможный масштаб стихийных бедствий волновал его едва ли не меньше, чем обещанное похолодание до минус двадцати пяти. - Подумать только, моя Лизхен и этот аристократишка! Он её муж! – Байльшмидт уже не просто негодовал. Присутствующим советчикам казалось, что еще немного и из ушей альбиноса повалят дым и пар, а глаза станут метать молнии. - Поправочка, бывший муж, - вставил свои пять копеек Бонфуа, на всякий случай отклоняясь, чтобы не попасть под траекторию движений друга – с самого детства помнил о тяжелых кулаках. - Мы думали, что ты знаешь это, - невозмутимо добавил Карьедо, еще одна знаменитость отделения реанимации, - Прошло уже пять лет, я только пришел сюда работать, - испанец уставился в колечки дыма, поднимающиеся к потолку. - Гил, ты же был должен знать – они вместе с первого курса института, практиковались в одних больницах. Потом поженились и пришли работать сюда. Помню, вся больница спорила о том, какие симпатичные будут у них детки, особенно Карисса, - глаза блондина подернулись туманной дымкой, означающей, что сейчас он уйдет в воспоминания. - А дальше, - резко остановился Байльдшмидт, хватая Франциска за грудки, поднимая его со скамьи. В это же время буйного блокировал Карьедо. - И тут в их отношения вкрался рояль, и бедная Лиза не выдержала конкуренции, подав на развод. Кажется это было так. - как ни в чем небывало продолжил француз, краем глаза отмечая, что взбешенного Гилберта оттащили подальше – на помощь пришел Керкленд, только что вернувшийся с разведки. Все же у кардиологии и урологии должно быть что-то общее, да и Артур не входил в близкий круг общения Байльдшмидта. - Боюсь, дело плохо – она отнесла прошение об увольнении, - пробормотал англичанин.