АЛЬФАБИТ

      Анархист был доволен собой. Огромную чёрную буква А, выведенную из баллона, он заключил в неровный круг. Краска подтекала по стене вниз. Он ухмыльнулся, отойдя на шаг назад, и сплюнул под ноги, потряс опустевшим баллоном краски и подумал, что такое событие надо увековечить годом. Анархист наклонился и неровно вывел число 2125. Сегодня день выдался солнечный, пожалуй, первый по-настоящему весенний день после долгой и мучительной для анархической коммуны зимы. Оставшиеся люди жили в заброшенном торговом центре. Малочисленный сквот состоял по большей части из тех, кто давно перевалил за полувековой рубеж, и молодёжи, едва достигшей, по общепризнанным когда-то канонам, совершеннолетия. Гордый был именно таким. И Гордым его звали потому, что банально был гордый, а иногда и злой, как уличная собака, но не как злобная собачонка, тявкающая на всех подряд, нет, он скорее походил на тощего молодого волка-одиночку, который, будучи зажат в угол, мог вгрызться обидчику в кадык в прямом смысле и вырвать его зубами. Его астеничное телосложение доставляло ему немало проблем в подростковом возрасте. Он казался всем предметом для возможных издевательств. Но однажды его сочли сумасшедшим. Трое парней покрепче обступили его, когда тот шарился в поисках «бриллиантовых» музыкальных записей в давно покинутом магазине, а это являлось его излюбленным занятием с нерасторопного детства. — Отдавай всё, что нарыл! — скомандовал предводитель компании, приблизившись к анархисту настолько, что Гордый унюхал его зловонное дыхание. — Твои парни могут избить меня, они могут даже убить меня, но знай, — прошипел Гордый, — я сначала успею выгрызть тебе кадык. Пусть я умру, но сначала умрёшь и ты. Мне насрать. Зрачки Гордого сузились то ли из-за приступа подступающей истерии, то ли из-за сбрендившей, за компанию, лампы дневного света, мигавшей каждую секунду. Однако совокупность подобных мелочей повлияла таким образом, что парни оставили его в покое. А за социофобный и замкнутый нрав его прозвали в коммуне Гордый.       Гордый плевал на мнения, как плевал и на общение с себе подобными, потому что единственной его отдушиной в разрушенном мире стала рок-музыка, которую он скрупулёзно собирал, выискивал по крупицам. Рок-музыка ушла вместе с двадцать первым веком, она канула в пропасть прошлого и забылась. Кому нужна музыка в умирающем мире? Кого интересуют патлатые рокеры прошлого века, когда люди массово создают колонии вне земли и ищут новый дом?       Гордый замахнулся и швырнул баллон из-под краски. Тот с грохотом упал на неровный бетонный пол и, стуча, покатился, громыхая, как алюминиевая кастрюля, пока не ударился о накренившуюся стену. Гордый поёжился, застегнул до ворота молнию на потрёпанном бомбере, рукав которого на плече пошёл по шву, и поглубже надвинул капюшон. Артистичные пальцы, торчавшие из обрезанных шерстяных перчаток стали розовые от холода. Гордый втянул ноздрями скопившийся в носу конденсат. В холл торгового центра через разбитую крышу падали тёплые солнечные лучи, им уже удалось растопить снег, сугробами лежащий на эскалаторе и плиточном полу. Гордый аккуратно спустился по лестнице, не желая замочить тёртые морщинистые ботинки. Мечтая согреться и восполнить запасы курева, он двинулся в обитаемую часть торгового центра, где на открытом балконе, образовавшемся в результате обрушения фронтальной стены, сидел Дядька. В родственных отношениях Гордый с ним не состоял, но, тем не менее, Дядька был негласным лидером, а Гордому приходился самым близким человеком из оставшейся горстки людей в коммуне.       Дядька сидел в потрепанном кресле, вытянув ноги и подставив обветренную бороду под активные солнечные лучи. — Я решил вынести рассаду на солнце, — сказал седеющий бородач. — Не слишком ли холодно? — поинтересовался Гордый. — Моей конопле необходимы эти чёртовы лучи. Она, как и я, охренительно устала от проклятых уф-ламп, — он посмотрел на Гордого. — Присядь-ка лучше, — он похлопал крупной ладонью по сиденью стула, из которого местами выбилась набивка, алчно желающая тоже погреться под солнцем.       Гордый присел рядом с Дядькой и уставился на пейзаж, который открывался с высоты импровизированного балкона. — Чувствуешь весну? — Дядька глубоко вдохнул, живот его увеличился в размерах и медленно осел на место. — Хорошо.       Гордый зажмурился от пронзительных лучей и залез мизинцем в ноздрю, поковырял и поправил кольцо в носу. — Старуха опять бродяжничать начала, — пожаловался Дядька, — всё к чёрту позабыла, ты сходи, верни её, а то она всё куда-то «домой» рвётся, бродит, бубнит, как бы ей парни не накостыляли. — Дядька прочистил горло, отпив из стакана воды. — Ты отнёс то, что я тебе выдал?       Гордый кивнул. Дядька довольно кивнул в ответ. — Значит, сегодня принесёт голубей стреляных. А то у нас курей мало. И они нынче совсем дохлые стали. Говорят, у того хрена с автогаража есть подкормка, но он Марь Иванну не жалует. Так, давно бы у нас куры жирные были. — Сходить? — А смысл. На что выменивать будем? — пожал плечами Дядька. — Ты лучше старуху найди, потом пожри, и там я тебе кое-что оставил. Только экономно с употреблением. Уж больно забористая.       Гордый спустился этажом ниже, прошёл вдоль перил, поглядывая, как внизу ругается молодая пара, открыл стеклянную дверь, с внутренней стороны которой висели плакаты старых и никому уже не известных групп. На уровне глаз — четыре мужские фигуры с длинными налаченными волосами красовались во весь рост. Физиономии изображали вычурную эпатажность, агрессию, тонко граничащую с сексуальностью. Снизу стилизованная надпись Motley Crue. Гордый притворил вход в своё сокровенное жилище. Когда-то давно здесь работал проскейтерский магазин, на стенах остались выцветшие черепа и розы. Гордый притащил сюда толстый пружинный матрац, и водрузил на постамент, находящийся по центру. Затем его «комната» стала заполняться аудиотехникой. Но вершиной его коллекции был японский виниловый проигрыватель. Он трясся над ним и, находя пластинки, тщательно осматривал их на предмет пыли и царапин. Затем долго и скрупулёзно мыл губкой в хитром растворе, рецепт которого вызнал у одного олдового кореша, которому поставлял Дядькину марихуану.       Гордый сбросил капюшон и подошёл к узкому затертому зеркалу. Дреды, свисающие на лицо, уже требовалось доплетать, а сбритые месяц назад виски и затылок топорщились сантиметровой порослью. Три серьги на нижней губе — одна в крыле носа; в ушах — растянутые тоннели, в которые чётко вставала машиностроительная гайка на тринадцать — тот минимум железа в организме Гордого, «достаточный для повседневного поддержания гемоглобина», как пошутил однажды Дядька. Серые глаза анархиста смотрели из-под тёмных бровей как-то отчуждённо и с некоторым фатальным пессимизмом. Однако, зная, что судьбу не выбирают, и даже если бы вдруг появилась такая возможность, он бы стал тем, кем был.       Гордый вынул из внутреннего кармана компакт-диск, найденный утром в брошенном жилом комплексе на 14-м этаже в одной из разгромленных квартир. Эту группу он ещё не слышал. Картонная коробка чудом сохранилась, она почти выцвела и размохнатилась по краям, но на чёрном фоне читалась надпись Heaven’s Basement «Filthy empire». «Как к месту и ко времени!» — подумал он. Грязная Империя была его домом. Он не из тех, кому дадут пропускной билет на улетающий к звёздам корабль, он не тот, кому найдётся место в новой колонии, он не тот… Он — не крыса, бегущая с корабля.       Гордый аккуратно положил свою находку на низкий столик, заваленный барахлом, взял с него же порционно отвешенную «за прилежание» коноплю, и выдвинулся на поиски маразматичной заблудшей старухи.