АЛЬФАБИТ

      Ёмкое слово «БЛЯ» наиболее красноречиво отражало его нынешнее состояние. Карп не пришла сегодня, не пришла, когда ему так плохо, так худо, что хочется кусать локти и выть. Виктор сначала в панике носился по дому, изнемогая без курева. Он нервничал уже несколько часов, но истерика его достигла апогея к закату.       Баронесса мёрзла и горела одновременно. Мысли, как кишащие жуки, царапали хитиновыми панцирями её чуткое сознание. Она ненавидела себя, ненавидела весь мир, ненавидела своё одиночество, она плакала и кричала. Она снова пыталась навредить себе, заранее зная, что потом будет только хуже. - В моем камине нет огня... - повторяла она, - в моем доме кончились дрова... - Безусловно, эти фразы были отчасти лишь метафорой, но лишь отчасти. - Мне приходится жечь себя, чтобы согреться, - плакала Баронесса, поджигая ценные спички. То, что она выменяла их на столовое серебро прапрапрабабки, часто ею упоминаемой всуе, она уже забыла. Она держала их, ожидая, когда тонкие спичечные тела догорят, истлеют до конца, обожгут кончики пальцев и согнутся в подобные фигуры. - За что?! За что я такая старая, страшная и жирная? Отчего так холодно в этом пустом мире?! - закричал Виктор и заплакал.       Он отбросил спички прочь и сполз на стесанный паркетный пол. Больше сил кричать у него не было, он глухо застонал, крепко обняв колени, сидя в углу у окна, как маленький брошенный принц, как чахлое ненужное дитя. Он плакал, а чёрная ночь опускалась на серый город, накрывала пустые дома, окутывала одиноких людей в полузаброшенных квартирах. Кругом лишь страх, смерть и разрушение. И дом этот - склеп, и комната эта - усыпальница, но одинок фараон, в ней заточённый, заживо замурованный в ожидании гибели Земли. - Плачьте, голуби! Лейте слёзы об утраченном! Гадьте мне в глаза, чтобы я не видел вашей кончины! - закричал Виктор, но голуби не услышали его, они спали высоко под крышей на чердаке и лишь изредка курлыкали, нахохлившись. - Улетайте в ночь! Улетайте прочь! - закричал Виктор, вскочил, распахнув настежь окна, которые с дребезгом разошлись в стороны, впустив в комнату промозглый весенний воздух. Влага его наполнила астматические лёгкие Баронессы, и она закашлялась, затем начала задыхаться, судорожно глотая воздух, но лёгкие не хотели работать, они сокращались, но не расширялись. Баронесса съёжилась в комок, приводя в порядок дыхание, мелко, сосредоточенно вдыхая по чуть-чуть.       Когда дыхание нормализовалось, она вяло поднялась, закрыла окно и легла на постель. Чёрная подводка смылась с глаз обильными слезами. Взгляд ее был направлен в темноту ночи, которая была светлее черноты в комнате и душе Баронессы. И если бы Баронесса посмотрела сейчас на себя в зеркало, она бы восхитилась голубиным крыльям, образовавшимися вокруг глаз из-за растёкшейся подводки. Голуби плакали вместе с ней, растопырив крылья, распушив перья. Дикие стреляные голуби…