АЛЬФАБИТ

      Тёмная ночь, карнизные мысли и окно тринадцатого этажа были как никогда соблазнительны… В ночь… Так хотелось уйти в ночь… Баронесса стояла посреди кухни, тонущей в серой субстанции и насыпала в сахарницу остатки свекольного сахара из пакета. Она смотрела в открытое окно и думала о том, что кроме неё никто не заполнит сахарницу. И она делала это, потому что в сахарнице, в этой чудесной антикварной сахарнице, доставшейся от прапрапрабабушки, было её предназначение. Баронессе казалось, что она была нужна, как какая-нибудь стиральная машинка. Её бы саму - выбросить бы на помойку! Ведь он… бросил её здесь, улетев покорять космос. Ах, зачем же он обрёк её на эту судьбу?! Зачем же он говорил о любви, если его жизнь предназначалась далёким мирам, и сердце его трепетало от пульсации звёзд? Он ведь и сейчас где-то там… за непостижимыми километрами черноты этого окна, а она здесь… наполняет сахарницу. И ВЕСЬ ЕЁ МИР умещается в одной единственной сахарнице!!! Баронесса почувствовала свою полную ничтожность, но выброситься в окно ей отчего-то было страшно. Она хотела бы умереть красивой, а не растечься кровавой лужей под собственными окнами и испортить вид, - в конце концов, сосед, живущий двумя этажами ниже, неплохой мужик и не заслужил такой участи - отчищать Баронессу от бетонного покрытия. Баронесса замерла с серебряной ложкой в руке и вдруг, неожиданно для себя, поняла, что планета обречена, раз её покидают проклятые вояки. И как же она раньше не догадалась? Мысли её судорожно кипятились. Она уже понимала, что назревает истерика: - Я ебанулась. Я совсем охуела, - сказала она сахарнице. - Один Всемогущий, убереги же меня от этой тишины… Чёрт возьми, да у меня не депрессия, у меня ИСТЕРИКА! - закричала Баронесса.       Она бросила ложку на столешницу и кинулась к окну, высунулась из него в черноту и, раздирая лёгкие, заголосила: - И да сдохнут натуралы! Да истлеют гетерасты! Да падет огонь небесный на их фаллические ракеты, да будут жёны их блядищами! - надрывался Виктор, изливая горючую обиду, разъедающую его сердце. - Да отвалятся их носы от космического сифилиса! И пусть резиновые утята наполняют до краёв ванну моего сознания, но я всё ещё в своём уме! И я прокрякаю вам Апокалипсис! НЕНАВИЖУ ЭТОТ МИР! - громче закричал Виктор. - БУДЬ ВСЁ ТРИЖДЫ ПРОКЛЯТО К ЧЁРТОВОЙ МАТЕРИ! ЭТА ПЛАНЕТА ПРОЕБАНА, ПОРА СВАЛИВАТЬ!!! - он зашёлся сардоническим смехом и отошёл от окна, продолжая сотрясаться судорогами истерического хохота. Он на ощупь добрёл до комнаты и в свете горящей свечи полез в шкаф. - Я НЕ ЖЕЛАЮ СУЩЕСТВОВАТЬ В ПЛОСКОСТИ ЭТОГО ПСЕВДО-СУЩЕСТВОВАНИЯ, - голосил он, игнорируя тот факт, что голос охрип от надрывного орания в ночное окно. - Я УСТАЛ БЫТЬ ДЕФЕКТИВНОЙ КУКЛОЙ! НА СВАЛКУ МЕНЯ, В ТОПКУ, В ПЕЧЬ, НА КОСТЕР!!! - Он достал белоснежные кружевные подштанники своей прапрапрабабушки, залез с ними на кровать и подвязал одну штанину вокруг железной люстры с канделябрами, вторую яростно обмотал вокруг шеи. - Ктулху, я иду к Тебе, - прошептал он, роняя слёзы. - Всё кончено. Занавес, - прошептал он и спрыгнул.       Кружевная материя затянула шею Виктора, он забулькал, задыхаясь, уши различили треск, который Виктор истрактовал как звук разрывающейся плоти. Он успел лишь подумать: «Зачем всё это?», когда подштанники окончательно разорвались, и Виктор с грохотом упал на паркетный пол и ударился сутулой спиной о край кровати. Он закашлялся, раздирая пальцами ветхую ткань на шее, оставшуюся от подштанников, которые он так бережно хранил все эти годы. Он высвободился и отбросил ветошь в сторону. - Я жалок, - процедил он не своим голосом. - Прости меня бабуля, я испортил твои реликтовые панталоны. Я как всегда всё испортил, дорогая. Но обещаю, я… исправлюсь, я обязательно всё исправлю. Всё, что не убивает нас - делает большую ошибку…