АЛЬФАБИТ

      С пронзительным свистом стекло второго этажа планетария прошил крохотный дрон-наблюдатель. Его звонкое «иииииий» срезонировало в ушах Виктора и Захера. Звон осколков разбившихся надежд кольнул сердце Виктора. Значит, предзнаменованный час икс наступил. Запрограммированный Горгоном дрон пулей пронзил окно, самозабвенно кричал, предупреждая об опасности, его надрывное «ииий» призывало обитателей планетария немедленно эвакуироваться. - И пришли ко мне в гости два неразлучных друга - всесильный Пиздец и могучий Хуюк. Бля, я ненавижу непрошенных гостей! - меланхолично вздохнул Виктор. - Из ниоткуда - в никуда... Вот в такие моменты я радуюсь, что мне нечего собирать в чемоданы...       Если бы не желание спасти Заха, Виктор бы не двинулся с места. Ему давно надоело бегать. Он бы принял смерть как дар, как спасение. Но рядом стоял этот веснушчатый парень с лицом подростка, большие глаза смотрели испуганно, прячась то и дело под опахалами густых ресниц. - Мужицкий дождь в студию! - рявкнул Виктор. - Космический десант нам на головы! Тили-тили, трали-вали, вы давно не убивали, - сардонически выплюнул он. - Всё. Доигрались. Пришла пора причинять добро и нести милосердие.       Голосовые связки его свело от желания выхаркнуть гнев в вербальной форме. Чакра переполнилась. С каким удовольствием он бы продолжил извергать брань, очерчивая ненависть мантрами, как циркулем. Он бы наполнил воздух вокруг себя магическими архаизмами, затем подключил бы энергетические пассы, перейдя к своему любимому стилю с употреблением отчаянных вульгаризмов. Гиперболы посыпались бы, как цветные бусины из шкатулки его почившей прапрабабушки. Его речевые обороты непременно затронули бы гносеологический аспект мировоззрения, позже захлебнувшись жаргонно-арготической лексикой. Он бы делал красноречивые паузы, украшая их элементами основной моторики, мимика ему в помощь! Потом бы он наполнил свои астматические лёгкие огромным шаром воздуха и добавил ритмичной мелодичности своему откровенному монологу. Это была бы… лекция, концерт, лозунг, пропаганда! Он ведь давно овладел диалектической логикой. Он бы опустил риторические вопросы, дав однозначные ответы. Он бы наплевал на этические нормы, и его речевой язык стал бы настолько осязаем и реален, что он бы с лёгкостью загнал его в анусы слушателей. Ведь это не что иное, как архитектоника ненависти, антитеза любви, это ораторская мастурбация… Она затянулась бы, а он непременно периодично прекращал бы её, на мгновение, чтобы с новым запалом продолжить снова, доведя себя до активного лексического оргазма. Это ли не искусство? Это ли не перфоманс?..       Но вместо эпатажной речевой йоги, он взял Заха за руку и потащил прочь, на опасную улицу, откуда доносились нарастающие отголоски перестрелки. Стекла планетария за их спинами осыпались под натиском колониальных дронов. Они яростно уничтожали остатки цивилизации. А они бежали, как крысы с корабля. Виктор тащил друга за собой в надежде быстрее достигнуть спасительного бункера, заминая травы, ломая ветки, продираясь сквозь заросли, как медведь. Баронесса в нём страдала от грубой решительной брутальности, терпеливо снося это как данность её физического тела, как необходимость, присущую ситуации. Виктору казалось, что они, как дети из страшных сказок братьев Гримм, - изгнаны. Бегут, подгоняемые злым роком, а плеть уже поднялась и скоро опустится на их спины. Он знал, что где-то там позади кто-то гибнет в этот самый миг. В уши его врезались резкие звуки боя, шорох по кустам, свист и жужжание, будто огромные жуки лавировали в подлеске. Стрекот ли это насекомых, треск ли деревьев или свист пуль? Ноги налились свинцом, руки отяжелели. И рука Заха показалась ему весомой, как гиря древнегреческого атлета. Он тщетно пытался удержать его ладонь в своей, а она упрямо тянула Виктора вниз. - Быстрее, пожалуйста, быстрее… - молил он, продолжая тащить его за собой.       Ноги Заха отчего-то заплелись, и он упал. Виктору почудилось, что нечто подобное уже случалось с ним, когда-то давно в ускользнувшем детстве, когда он волочил по пятам большую плюшевую игрушку. - Только не сейчас! - выкрикнул он, стараясь поднять Заха на ноги, не понимая, что происходит.       Виктор подхватил друга и обнаружил, что его собственные бледные руки, как и белая футболка Заха, окрасились чем-то алым. Пятно стремительно расползалось, пропитывая ткань, как приливная волна накрывает песок. Пшеничные волосы, завивающиеся на концах, тоже тронуло пурпуром, словно тот макнул прядь, как кисть, в красные чернила. Виктор повалился в траву рядом, перевернул друга на спину, видя, как белеет его лицо. Виктор пытался кричать, но купированные голосовые связки выдавали лишь сип, черпая безмолвие одиночества. Он трясся от бессилия, раскачивался, стоя на коленях, как метроном, разбивая время на ритмичные отрезки, нарезая его кубиками боли. Алое на белом в чёрной оправе смерти на изумрудном фоне жизни под технологичный саундтрек милитаризации. Виктор лег рядом на примятую траву. Больше терять ему было нечего. Бежать незачем. - Пасмурно сегодня… - потерянно произнёс Виктор, коснувшись похолодевшей кожи друга. - В такие дни… краски особенно ярки…