Под соломенными небесами

      Жизнь человека похожа на падающий камень. Он летит, с силой и свистом рассекая воздух, и никогда не знаешь, куда он упадет. Может, останется незаметным лежать в лесу посреди вереска, может, затеряется в перекрестках городских кварталов или займет свое место на снежных вершинах гор. А может, этот камень упадет в чью-то жизнь. И тогда его возьмут в теплые ладони, обогреют, отмоют от пыли и грязи и поставят на полку, как красивый сувенир, чтобы любоваться на него день ото дня. И камень, совсем не такой вольный, быть может, как раньше, не способный к высокому свободному полету, все-таки будет счастлив. Несмотря на ограниченность и скованность, он обретет самое главное — того, кому он будет нужен. В конце концов, все людское существование сводится к тому, чтобы найти такого человека. Того, кому ты будешь нужен.       Люди называют это смыслом жизни.       В окне проносился лес, пестрящий осенними красками. Он мало чем отличался от сотни таких же, но все-таки был особенным, родным. Так человеку кажется невообразимо красивым все, что он видит дома, когда возвращается с чужбины. Пускай через несколько дней он вновь это возненавидит. И этот лес, и разбитую дорогу, по обочинам которой горами громоздится старый мусор, и велосипедистов, которые вечно некстати вылетают под колеса автобусов, заставляя водителей раздраженно и протяжно сигналить. Прижавшись лбом к оконному стеклу, Джеймс наблюдал за размытым пятном пейзажа. В прокуренном тамбуре отчетливо ощущался запах мяты из купе. Беспокойно хлопали двери, слышались голоса, приглушенные и далекие, как во сне. Вагон трясло на рельсах, и Джеймс различил отдаленную брань женщины, случайно пролившей на себя чай из-за качки. Людской мир жил своей жизнью, природа — своей. Был еще его мир, закрытый, полный тяжелых мыслей с несколько философским уклоном. В конце концов, на сложившуюся ситуацию можно было смотреть только с такой точки зрения.       Впереди показались первые высотные дома: поезд въехал в черту города и медленно приближался к его центру, к вокзалу, где сходились и расходились все человеческие пути. Пользуясь последними мгновениями путешествия, Джеймс курил в тамбуре, выпуская дым в приоткрытое окно, и думал о том, что надо бы вернуться в купе и готовиться к выходу. Только почему-то так туда и не пошел, до последнего оттянув момент прощания со странничьей жизнью. Жизнью, где не требовалось принимать серьезные решения и быть сильным вопреки всему. Жизнью, в которой все оставалось понятным, где не было боли и суеты, разве что шутливые споры, кто сегодня разжигает костер. Потушив сигарету, Джеймс небрежно швырнул ее в форточку и, поколебавшись, нырнул в коридор. Хлопали двери купе. Носились обеспокоенные люди, искали потерянные щетки, полотенца и зарядки от телефонов. Дверь в одном из купе была распахнута настежь, и оттуда лились привлекательные звуки музыки. Группа молодых людей голосила песни Нирваны под гитару, и их главный солист, черноглазый парень с длинной челкой, отстукивал по колену ладонью ритм, а симпатичная девушка с медовыми волосами ласково прижималась к его худому, острому плечу. Они с Джеймсом встретились глазами, и он невольно улыбнулся. Она, поколебавшись, улыбнулась в ответ и слегка кивнула, как бы приглашая присоединиться к веселью. Джеймс так же молча извинился и сообщил, что еще не собрал вещи. Девушка рассмеялась, подмигнула и быстро потеряла к нему всякий интерес.       — Вот мы и дома! — с радостью оповестил сосед по купе, и, точно сообщил шокирующую новость, выжидающе уставился на вошедшего Джеймса.       — Ага, — машинально отозвался он и принялся беспорядочно заталкивать одежду в чемодан, крышка которого упрямо не желала закрываться. Поглядывая на часы, Джеймс ругался, на чем свет стоит, но не мог совладать с упрямым монстром путешествий.       Неожиданно сзади его обхватили нежные девичьи руки. На загорелой коже виднелись тонкие белые шрамы: такие могли остаться от кошачьих когтей. Разноцветные браслеты и фенечки неумолимо притягивали взгляд. Руки аккуратно застегнули молнию на крышке чемодана и пропали. Джеймс обернулся. Передо ним, улыбаясь, стояла та самая незнакомка из купе с Нирваной. Ничего не объясняя, она протянула руку и, чуть приподняв широкие, резко очерченные брови, подведенные карандашом, представилась:       — Алиса Беннет.       Джеймс стиснул ее широкую теплую ладонь так осторожно и нежно, насколько мог. Такие мимолетные романы в его жизни случались часто: он по жизни был человек-бродяга, а в странствиях и путешествиях мозг человека работает несколько по-другому. Обыденные вещи там кажутся особенными, начинаешь ценить каждую минуту. Потому люди так часто испытывают яркие, но быстро угасающие влюбленности в детских лагерях, в поездках за границу, на активном отдыхе где-нибудь в палатке. В этот миг смотришь на мир другими глазами. Глазами человека, который живет настоящим и не задумывается мало-мальски над будущим, в котором все слишком туманно и неопределенно, особенно теперь, после... после всего, что случилось.       — Джеймс Оруэлл. Лангрин, Тихая улица.       — Лангрин, — вторила она, продолжая мягко улыбаться, — Эльберийский переулок.       Больше они ни слова друг другу не сказали. Просто смотрели друг на друга и не могли оторваться, хотя, честь по чести, давно было пора подхватить чемоданы и пойти в сторону выхода из вагона. Оба знали это. Но мир, их мир, который они создали в мгновение ока, лишь встретившись глазами, не требовал спешки. Впервые за все время бесконечных путешествий, поездок и странствий Джеймс ощутил легкий укол в сердце, настойчиво просящий хотя бы на несколько часов задержать поезд, чтобы просто поговорить, не думая о тяжелом грузе, который неподъемным камнем лег на плечи.       — Алиса! — в купе показалась черноволосая голова, принадлежащая тому самому молодому человеку, солисту, и Джеймс услышал, с каким грохотом и треском рушится построенная за считанные секунды вселенная.       — Мне пора, — неловко сказала Алиса, с теплотой пожала руку и выбежала за дверь, попутно весело выкрикивая имена друзей и просьбы ее подождать. Джеймс, не выдержав, вздохнул.       Она была из тех людей, что живут бесконечно своей жизнью. Такие встречи происходят у них чуть ли не каждый день и вошли в привычку, стали неотъемлемой частью существования. Быстрые влюбленности, перегорающие в мгновение ока, как спички, впитались в их кровь, как впитывается вода после дождя в сухую землю. В отличие от Джеймса, Алиса легко могла выкинуть из головы сегодняшнюю встречу и завертеться в бешеной карусели жизни, и яркие картинки, проносящиеся мимо, просто не позволили бы ей остановиться ни на минуту. А он...       Да. Он привык. Привык к таким встречам и мимолетным улыбкам, быстрым, ничего не значащим, хотя и заинтересованным взглядам. Привык отвечать на теплоту и быстро перегорать, как и положено людям-спичкам, но сердце давным-давно устало вздыхало и упрямо требовало другого: осядь, Джеймс, самое время найти себе ту единственную, с которой проведешь остаток жизни. Вот так, провожая отчаянным взглядом человека-странника очередную такую Алису, он и проживал свой никчемно короткий век.

* * *

      Говорят, когда на часах твоей жизни всего двадцать, весь мир открывается перед тобой, как на ладони. Человек, шагнувший в другую, чуть более взрослую жизнь, в ужасе хватается за голову от того, как много ему открылось. Пестрая палитра красок впитывается под кожу, но поначалу больно ударяет по глазам. Требуется время, чтобы привыкнуть, осознать и принять, влиться в беспорядочный, ослепительно яркий поток неудержимо бегущего вперед времени. Взрослая и занятая жизнь — это река, и очень важно правильно войти в нее с первого раза.       А Джеймс стал одним из тех, кто споткнулся на подходе.       — Ты сегодня очень задумчив, милый. Никак девушку нашел?       Джеймс вздрогнул. Мама пыталась изо всех сил делать вид, будто все нормально, но ничего не было нормально. Была фотография в потрепанной годами позолоченной рамке из Германии и веселые, с лукавой искоркой глаза, глядящие с нее. Была боль в сердце, ноющая, похожая на острую иглу. Были сочувствующие взгляды посторонних и лица, полные поддельной тоски. Были разговоры: "Мне так жаль", "Соболезную", "Нелегко это, наверное"... Нет. Ничего не было нормально. Джеймс ненавидел каждое мгновение, что последовало за тяжелым звонком, в одну секунду разрушившим его прежнюю жизнь.       Этот день черным пятном отложился в памяти. Свежее туманное утро, приятно прохладное, край остывшего за ночь неба из-под открытого полога палатки. Спортивная пробежка по сосновому лесу перед тем, как выдвигаться дальше в поход. Веселые кусты спелой черники под ногами, ветвистый вереск, усыпанный нежно-сиреневыми цветами, и робкий дрок, пробивающийся сквозь утренний полумрак. Дикий и вольный рок-н-ролл ушедшего века в наушниках, облачка пара, вырывающиеся изо рта при выдохе. Совершенство уютного утра разбила настойчивая вибрация телефона в кармане куртки.       — Алло?       — Джеймс? — раздался хриплый голос матери на том конце провода.       Джеймс знал, что она, привыкшая к его походам и путешествиям вместе с друзьями или в одиночку, ни за что не стала бы беспокоиться о его благополучии в пять утра. В душе шевельнулся червячок беспокойства. До боли в пальцах вцепившись в трубку телефона, как за спасательный круг, Джеймс вслушивался в тихий, на одной тусклой интонации голос:       — Папа... он... его больше нет.       И разом оборвалось и сломалось все. Весь мир, выстроенный по кирпичику с самих ранних лет, рухнул в одно мгновение, не оставив после себя даже мелкой каменной крошки. Джеймс почувствовал, как в сердце точно входит холодная игла. Он думал, что первым делом начнет реветь, как маленькая девчонка, но слез не было. Только широко распахнутые глаза, гулко бьющееся сердце и беспорядочный шум в ушах. Он еще не понял, еще не осознал, что лишился самого дорогого человека во всей вселенной. Все это казалось плохой шуткой, наспех выдуманной спьяну каким-нибудь сумасшедшим шарлатаном. К своему ужасу, Джеймс понял, что его разбирает смех.       — Нет, — проговорил он в трубку, и в этом единственном слове уложилось все, что он думал и чувствовал, все, что стремилась выразить сломленная душа. — Нет.       — Джеймс...       Что происходило потом, он помнил смутно. В памяти отложилось лишь то, как он сжимал в пальцах телефон, когда шел обратно до палатки, и шептал маме успокаивающие слова, хотя сам чувствовал, как разрастается и становится глубже черная дыра внутри. Как она плакала и повторяла его имя, цепляясь за него, как утопающий за соломинку. Как окружили взволнованные его оцепенением друзья, как он сообщил им о срочном отъезде, не объясняя причин. Как его хлопал по плечу Майк, лучший друг, как призвал остальных к спокойствию, как отчетливо произнес: "Я со всем разберусь". Как уже через полчаса они мчались по шоссе мимо засыпающих фонарей и как Джеймс, не помня самого себя, твердил: "Его нет, Майк, его больше нет. Почему меня не было рядом? Если бы..." Сколько раз он повторил это пресловутое "если бы", словно оно было заклинанием, способным вернуть утерянное.       Квентина Оруэлла не спасли лучшие врачи Лангрина, и тяжелый сердечный приступ окончился смертью. А его, Джеймса, в этот момент не было рядом. Он не знал ничего о том, что происходит, до звонка матери. Жил в неведении, веселился с друзьями, пил вино и курил, валяясь под звездным небом и травя дурацкие шутки. Упускал драгоценные мгновения, настоящую важность которых понял слишком поздно.       Исподлобья глядя на то, как суетится мама, Джеймс вздохнул и, поднявшись, мягко выхватил из ее рук чайник. Недовольно зашипела, выпуская пар, горячая вода. Джеймс поймал непонимающий и немного напуганный взгляд, но заставил себя стиснуть зубы и молча разлить по чашкам чай. Запахло корицей, и этот аромат смешался с запахом маминых духов. Она стояла, прижав руки к груди, точно в молитве. Невысокая полноватая женщина с добрым, раскрасневшимся от жары лицом, на котором уже начали появляться морщинки, ласковыми глазами и мягкими светло-русыми, с проседью, волосами, забранными в растрепанный пучок на затылке. Она казалась живым воплощением уюта и домашнего тепла, а фартук с блеклыми следами шоколада, который она так любила топить вечерами, и вязаная шаль, накинутая на плечи, только усиливали впечатление.       — Джеймс? — озадаченно спросила она, снизу вверх глядя на рослого, мускулистого сына, куда больше похожего на отца, чем на нее саму.       — Не надо, мам. Не надо делать вид, что все в порядке. Если хочешь говорить об этом — говори. Если не хочешь... давай не будем друг перед другом устраивать театр?       Выражая клокочущие внутри чувства, Джеймс шумно поставил обратно на плиту чайник, и мама вздрогнула от резкого звука, а в следующую секунду обвила талию сына руками и уткнулась носом в его широкую спину.       — Давай просто об этом молчать? — тихо попросила она, не позволяя настойчивой слезе сбежать по щеке.       Джеймс стиснул ее ладони в своих и прикрыл глаза, борясь с тяжелым комком в горле. Печаль и нарастающая от собственного бессилия ярость требовали выхода. Ни разу со времен страшной вести он не плакал. Он словно впал в постоянный транс, из которого на мгновение вышел только при знакомстве с Алисой. С трудом воспринимались окружающие люди и их бесполезные, напрасно сотрясающие воздух слова. Джеймс не понимал, как после случившегося можно вернуться к нормальной жизни. В спешке прикончив показавшийся безвкусным обед, он поднялся из-за стола, скупо поблагодарил и бегом поднялся на второй этаж, к себе в комнату, бросившись неожиданно пересматривать старые фотографии из альбомов, что давным-давно покрылись толстым слоем пыли.

* * *

      Повседневная жизнь свинцовым молотом огрела по голове. Не успел Джеймс хоть немного оправиться от потери, как август предательски закончился, напоследок махнув пожелтевшими листьями, и в воздухе разлился спелый сентябрь с его вечными проблемами и суетой. Погода стояла по-летнему теплая, и в солнечные дни хотелось развалиться на траве, разглядывая пушистые облака, а никак не просиживать время за нудной учебой. Джеймс надеялся, что институт поможет отвлечься от тяжелых мыслей, вовлечет в поток бесконечных дел и сотрет из памяти обжигающую боль, но все случилось ровно наоборот. Раздражали преподаватели, донельзя дотошные и скучные, студенты, которые неодобрительно косились на угрюмого новенького и обходили его стороной, шепчась за спиной и распространяя паршивые слухи. Джеймс чувствовал, как день ото дня погружается в глубокую бездну отчаяния и бессилия. Осенняя меланхолия мягко ухватила за плечи и повела за собой в царство равнодушия и тоски, в которое идти решительно не хотелось. Вот только сил сопротивляться не осталось. Не было света, яркого огонька, способного увести по извилистой дорожке к прежней жизни. Сквозь мрак, минуя все преграды.       И когда он был готов уже опустить руки и прекратить борьбу за смысл жизни, судьба смилостивилась и подарила еще одну необычайную встречу, вновь собравшую весь мир по кусочкам. Это случилось в середине сентября, пятнадцатого числа, и эту дату Джеймс запомнил так же хорошо, как свой день рождения. Возможно, по той причине, что тогда он словно родился заново.       Он стоял в коридоре и читал конспекты по физике, пытаясь вникнуть в глубины законов сохранения импульса и энергии. Наука давалась с трудом, колесики в мозгу едва крутились, а солнечный свет, льющийся из окна на подоконник и пол, устланный старым паркетом, убаюкивал и делу никак не помогал. Зевнув, Джеймс решил, что пришло самое время сунуть конспекты в рюкзак и позволить плавному течению жизни просто понести его дальше, как вдруг перед глазами возникли две теплые ладони. Пытаясь понять, кто решил сыграть с ним очередную дурную шутку, Джеймс коснулся мягких изящных пальцев, явно принадлежащих девушке, а потом, повинуясь интуиции и в то же время совсем ей не веря, дотронулся до запястий. И мгновенно узнал ее руки по количеству фенечек и браслетов из ярких и крупных бусин и камней.       — Алиса?       Девушка не ответила. Звонко рассмеявшись, она бросилась наутек и молниеносно скрылась за поворотом, но Джеймс успел различить проблеск знакомых медовых волос. Первым порывом было броситься следом, но Джеймс сдержался, убедив себя, что это абсолютная глупость. Едва ли он скучал по Алисе. Она скорее была болезненным напоминанием о том дне, когда он возвращался из похода, мысленно готовясь к непростой встрече с изменившейся реальностью. Закинув на плечо рюкзак, он поплелся в противоположную сторону, к аудитории, но так глубоко погрузился в собственные мысли, что, не заметив, толкнул плечом проходящего мимо старшекурсника. Этан Райдер был довольно известным спортсменом в институте и считался идеалом для многих девушек, а для многих молодых людей — примером для подражания. Недобро сверкнули холодные угольки черных глаз. Сильная, увитая мускулами рука схватила Джеймса за локоть, и он, вынырнув из своих мыслей, обернулся.       — Извиниться не хочешь, нет?       — Прости, не видел, — пробормотал Джеймс и попытался вырваться из цепкой хватки, но спортсмен только сильнее стиснул локоть. Резко стало не до шуток. Джеймс почувствовал, как руку пронзает боль.       — Ты считаешь, этого достаточно? — выдохнув через широко раздувающиеся от гнева ноздри, осведомился Этан. — Что за неуважение к старшим, а, Оруэлл? Думаешь, я не запомнил твою рожу? О ней в последнее время все говорят. О ней и о том, что ее обладатель стал бедненьким и несчастненьким сиротинушкой. — Старшекурсник резко схватил Джеймса за грудки. Молния на куртке безжалостно впилась в шею. — Запомни, Оруэлл, что бы там у тебя в жизни ни творилось, ко мне обращайся почтительно, усек?       Джеймс не ответил, исподлобья глядя на Этана. В душе толчками нарастал гнев, распаляясь и превращаясь в настоящий пожар. Такой тип людей был хорошо ему известен: подобные задаваки встречались и в прошлом его институте, где они проводили довольно беспечные и счастливые часы с Майком и Уиллом. Тогда они держались втроем, их команда, братство, банда, и всяких выскочек легко было ставить на место. В новый институт Джеймс пришел один, но, даже не чувствуя надежного дружеского плеча рядом, не собирался превращаться в коврик для чужих ног. Особенно сейчас, когда вокруг двух сцепившихся студентов, довольно знаменитых по разным причинам в рядах учеников, собралась любопытствующая толпа.       — А теперь повторяй, — легонько встряхнув обидчика, процедил сквозь зубы Этан. — Простите, пожалуйста, мистер Пауэлл! Впредь я буду осторожен и осмотрителен и всегда буду уступать вам дорогу. Ну?       Сощурившись, Джеймс растянул губы в притворной улыбке и, сам того не ожидая, почувствовал настоящее веселье. Он ощутил себя бунтарем на краю пропасти, и этот миг разжег в нем прежнюю жажду жить и бороться. Впервые за тяжелый и изматывающий месяц Джеймс ощутил, что может дать волю горечи, что пеплом от сожженных мостов скопилась в душе.       — Завали, а?       Не ожидавший подобной дерзости Этан на мгновение опешил, но уже в следующую секунду мертвенной хваткой вцепился в плечи Джеймса. Казалось, от ярости его глаза сейчас вылезут из орбит. Идол института, он привык, что к нему относятся с почтением и ходят по пятам преданной собачкой. Кто бы мог подумать, что самый нелюдимый и отстраненный от общей жизни мальчишка вознамерится ему перечить. Поразмыслив, Этан решил начать с ленивой угрозы:       — Давно в рожу не получал?       — Ты, похоже, тоже, — с вызовом ответил Джеймс и, вдруг вырвавшись из цепких и далеко не дружественных объятий спортсмена, отстранился на несколько шагов. Но сделал он это не для того, чтобы позорно сбежать, а чтобы взять хороший замах для четкого и целенаправленного удара.       Он первым начал драку. Не Этан, прилюдно униженный в глазах своих почитателей. Не этот подлый выскочка, требующий уважения и подобострастия. Не этот задавака, считающий себя королем среди неугодных пешек. А он сам. Его никто не вынуждал. Просто до черта захотелось съездить по этой самодовольной физиономии и надолго стереть торжествующую ухмылочку победителя с его лица. Снова Джеймс будто впал в транс и едва понимал, что творит. Он и сам не заметил, как они с противником оказались на грязном полу, как у Этана пошла носом кровь. Опомнился Джеймс только тогда, когда уже занес кулак с раскрасневшимися и окровавленными костяшками для очередного удара, но вдруг заметил среди безликой толпы промелькнувшее лицо Алисы. В бездонных глазах отражался страх, страх за него и перед ним. И Джеймс, ощутив разом все многочисленные ссадины и синяки, обессиленно опустил руку.       Толпа выдохнула с облегчением. Интересные зрелища, потасовки и ссоры любили все, но никому не хотелось доводить их до крайностей. Ручные собачки Этана подняли его на ноги и, недобро косясь на Джеймса, увели идола прочь, а Оруэлл остался принимать поздравления от недавних недоброжелателей и сплетников. Каждый хлопок по плечу отзывался болью во всем теле, и Джеймс думал только об этом и об испуганных глазах Алисы, в которые сейчас так хотелось заглянуть. А она, как назло, затерялась среди бесконечного потока взволнованно гудящих студентов.       — Джеймс Оруэлл! — прорезался сквозь толпу сладкий певучий голос. Этот голос заставлял многих студентов мужского пола чувствовать себя неуютно и скованно, потому что принадлежал знаменитой третьекурснице-красотке, Милене Митчелл.       Милена была известна стервозным нравом и вычурными манерами, навеянными дешевыми низкосортными романами. Больше всего она напоминала королеву-интриганку, что прячет за веером ехидные глаза и смиренно опускает голову при виде супруга, точно невинная лань. Но сущность Милены проглядывала отовсюду. Никакие томные взоры и вздохи не могли скрыть ее ритмичное покачивание бедрами при ходьбе, уверенный и в чем-то даже залихватский стук каблуков, изящные ноги, обтянутые сетчатыми колготками. Как и за Этаном, за ней всегда неусыпно следовала стайка напомаженных девиц, верная свита негласной королевы института. Запахи их духов смешивались в единое дурманящее облако, от которого шла кругом голова. Вот и сейчас надежная шестерка вышагивала по пятам за своей госпожой. Нет, для многих из них привлекательность Милены была лишним поводом для зависти, но они предпочитали смотреть в рот первой красавице, чем терпеть насмешки и по-настоящему обидные издевки с ее стороны. Мисс Митчелл в их сторону вовсе не смотрела и обращала на спутниц внимание лишь тогда, когда их помощь нужна была в срочном и деликатном деле.       Впрочем, нельзя было обвинять ее в бесчувственности. Общественность болтала о романе, который некогда закрутился на первом курсе между Миленой и Этаном. Роман этот вышел бурным, со ссорами, конфликтами, ревностью, выяснением отношений и бесконечными изменами что с одной, что с другой стороны, и привлек немало внимания среди студентов и преподавателей. Милена и Этан напоминали сварливую пожилую пару, которой никак не живется спокойно и хочется ощутить острый вкус жизни. Правда, несмотря на все огрехи и промахи, Милена действительно любила Этана, хотя делала это со всем свойственным ей своеобразием. Она подолгу глядела на него широко распахнутыми глазами, когда он не замечал, любила украдкой запустить пальцы в его вихрастые русые волосы или просто нежно обхватить его, утыкаясь носом в грудь. Бегала за ним, как собачка, верно поджидала после пар и жертвовала свободным временем, чтобы провести с ним лишних несколько часов. Так что, когда они расстались, Милена долго плакалась лучшей подруге, Кэрол Блэр, молчаливой девушке из преданной свиты, и некоторое время даже не ходила на лекции, отсиживаясь дома и ревя в подушку. А через две недели пришла, свалив все на затянувшуюся болезнь, такая же, как и раньше: шикарная, яркая, развязная и смелая, одним движением руки умеющая соблазнять всех мальчиков института. Только самый внимательный человек мог, подолгу наблюдая за выражением ее лица, заметить, как порой тускнеют глаза и сжимаются в тонкую ниточку губы — последнее напоминание о коротких и болезненных отношениях с Этаном Райдером.       Ухоженные загорелые руки с острыми алыми ногтями мягко легли на спину, но даже мимолетное касание отозвалось вспышкой боли. Тело превратилось в сплошной синяк, призывно мерцающий задумчивой синевой. Джеймс невольно вздрогнул, когда холодные ладони несколько по-хозяйски обхватили его за плечи.       — Кто бы мог подумать, — прошептала Милена. Напомаженные губы растянулись в ехидной улыбке. — В тихом омуте черти водятся, и наш Джим, оказывается, может лучшего из лучших на лопатки уложить.       Ладони заскользили вниз по обнаженным рукам. Повторяя их траекторию, вдогонку бросились предательские мурашки. Рассмеявшись низким грудным смехом, Милена прижалась губами к уху Джеймса и проговорила негромко, но так, чтобы люди, собравшиеся вокруг, отчетливо различали каждое слово:       — Ты мне приглянулся, Оруэлл. Может, я даже могу пообещать тебе нечто большее, чем просто разговор...       Мужская половина застонала, мгновенно переводя Джеймса Оруэлла обратно в разряд низкосортных людей, а кто-то со старших курсов пробормотал, что "сирота, черт бы его побрал, счастливчик!" Ожидая ответа, Милена не отстранялась, и пушок ее светлых, скрученных в крупные локоны волос щекотал щеку. Неожиданно сквозь поток людей донесся бойкий голосок.       — На твоем месте, милая Милена, я бы прикусила язык. Сердце Джеймса уже занято!       Руки исчезли с плеч. Изумленный, Джеймс оглянулся и обнаружил за спиной Алису. Высоко вздернув подбородок, она уверенно глядела на Милену и отступать явно не собиралась, о чем говорили насупленные брови, строго очерченные карандашом, и твердый прямой взгляд, не терпящий возражений. В потрепанных серых кедах она казалась ничтожно маленькой по сравнению с высокой и статной Миленой на утонченных шпильках.       — Это кем же? — повышая голос, с вызовом осведомилась королева института. — Тобой, что ли?       — Нет, — в один голос ответили Алиса и Джеймс и, переглянувшись, украдкой улыбнулись друг другу уголком губ. Джеймс инстинктивно слизнул выступившую из мелкой ссадины кровь. Ему было очень неловко, что Алиса застала его побитым, посрамленным и, вдобавок ко всему, униженным девчонкой.       — Не мной. Другой девушкой. А теперь, будь добра, иди на пары, профессор Эйвори тебя уже давно ждет. — Алиса едва заметно усмехнулась, склонив голову набок, и в притворном гневе старосты скрестила руки на груди. — Он будет не очень рад, если его любимица опоздает, а тем более из-за чужого молодого человека.       Щеки Милены вспыхнули. Казалось, она сейчас в один шаг сократит дистанцию и закатит Алисе хорошую пощечину, но что-то во взгляде противницы заставило ее замереть. Толпа напряженно выжидала, сгрудившись вокруг спорщиц. Милена почувствовала сильное психологическое давление и, не выдержав, стремительно развернулась и зашагала прочь, отчетливо выстукивая ритм точеными каблучками. Несколько парней весело засвистели ей вслед. Сообразив, что в коридоре больше не произойдет ничего интересного, студенты неохотно разбрелись на пары, а Джеймс и Алиса остались стоять, не глядя друг на друга. Оба испытывали страшную неловкость. Поколебавшись, Джеймс первым начал разговор:       — Пары, Беннет... Третья пара началась десять минут назад. У нас лекция по философии.       — Ты всерьез полагаешь, что потеряешь что-то серьезное, не сходив на лекцию по философии?       Они встретились глазами, и вновь Джеймс ощутил, как выстраивается между ними единая вселенная, где царит совершенное взаимопонимание, где мысли необязательно высказывать вслух, чтобы быть услышанным, где совсем не нужно доказывать свою значимость и ударами кулаков защищать собственную честь. Ощутив невероятную легкость — впервые за весь месяц, — Джеймс вдруг рассмеялся, и это был не привычный нервный смех. Он был настоящий. Живой. Заполняющий все внутреннее "я" неповторимой радостной мелодией. Уголки губ Алисы весело дернулись вверх, и она, поддавшись ребяческому порыву, схватила Джеймса за руку и потащила вниз по лестнице. Джеймс прочувствовал каждый синяк, но мужественно стерпел боль, с интересом наблюдая, что задумала девчонка-авантюристка.       — Куда мы идем? — не вытерпев, спросил он. Алиса даже не обернулась, продолжая стискивать его ладонь. Ее прикосновение было намного приятней, чем цепкая хватка Милены Митчелл.       — Ко мне домой, — беспечно отозвалась Алиса. — Я живу в трех шагах от института. Если ты собираешься идти в медпункт и объясняться перед врачами, я не стану тебя останавливать, но думаю, ты сам не захочешь проблем.       — По-твоему, — усмехнулся, тряхнув головой, Джеймс, — Этан на меня не донесет? У него была такая рожа, что сразу понятно: он это так просто не оставит.       Алиса отмахнулась.       — Этан — редкостная сволочь, но он не глуп и понимает, какие неприятности его ждут, узнай преподы об очередной его драке. У него их целая куча за время обучения здесь! Нет, он будет сидеть тихо. И тебе я советую того же. Не переживай. Мой отец кое-что знает из медицины. Он не профессиональный врач, но первую медицинскую помощь умеет оказывать на все сто.       Джеймс споткнулся на ровном месте и остановился посреди пустынного коридора. Из-за двери, рядом с которой они остановились, лился громкий и эмоциональный голос преподавателя, который пытался объяснить нерадивым студентам глубины математического анализа. Выпустив руку Джеймса, Алиса недоуменно обернулась и тоже остановилась. Их разделяла дистанция в несколько бесконечно длинных шагов.       — Не могу я так, — признался с тяжелым вздохом Джеймс. — Вваливаться к тебе домой в таком виде, напрягать тебя, твоего отца. Чтобы ты из-за меня еще пары прогуливала...       Алиса внимательно выслушала неловкое бормотание Джеймса. В ее широко распахнутых карамельных глазах, обрамленных густыми черными ресницами, легко можно было утонуть. Казалось, слова Джеймса даже несколько задели ее.       — Мистер Оруэлл, — чеканя каждое слово, нетерпеливо произнесла она, — вы немедля идете ко мне домой лечить боевые ранения и запивать их чаем, и это не обсуждается! Если еще раз услышу бунт на корабле, мы с вами и мистером Пауэллом — боже, какие похожие у вас фамилии — пойдем выяснять отношения в другом месте. Я, как староста, об этом позабочусь. Это понятно?       Неловкая улыбка скользнула по губам Джеймса. Ему не хотелось выяснять отношения, а тем более делить Алису ни с Этаном Пауэллом, ни с кем-либо еще. Сложно объяснить истинную причину связи двух сердец. Они просто в одну секунду сплелись воедино и поняли, что бьются в такт. Рядом с Алисой Джеймс чувствовал себя спокойно. Он погружался в волны ее мягкой заботы и уютной суеты, и память спешно перелистывала страницы, стараясь скрыть прошлые неудавшиеся главы. Взамен торопилась новая, еще не написанная. Только случайное пятно чернил на самом краю белоснежной страницы. Это пятно может либо испортить общую картину, либо стать началом нового шедевра.       — Почему ты так на меня смотришь? — одними глазами улыбнулась Алиса и, ухватив Джеймса за рукав, опять потянула его вперед. Он, не сопротивляясь, переставлял ноги и не сводил взгляда с ее растрепавшихся в спешке медовых волос. Хотелось зарыться в них носом и позабыть про ноющую боль во всем теле.       Раньше Джеймс никогда не думал, что за один день можно встретить человека, в котором разглядишь проблески собственной души.

* * *

      — Будет немного щипать, потерпи.       Джеймс царапнул себя ногтями по ладони и стиснул зубы. Алиса с видом заправского врача небрежно бросила ватку на стол.       — Ты обещала, что щипать будет "немного".       — Не урчи мне тут, — невозмутимо отозвалась Алиса, сосредоточенно разглядывая лицо Джеймса на предмет еще не обработанных ссадин.       С крупными ушибами было покончено, и мистер Беннет вверил дальнейшую заботу о храбром бойце дочери. Та в медицине тоже оказалась не промах, и Джеймс просто наблюдал за ней, за тем, как она суетливо бегает из комнаты в комнату, напевая себе при этом под нос. Орудуя ваткой и йодом, Алиса бойко рассказывала, как начала разбираться в первой медицинской помощи после смены в лагере, когда они с подругами ушли в лес во время мероприятия, и одна из них больно расшибла колено. Это приключение окончилось изрядной выволочкой и конфликтом администрации лагеря с родителями, а подруга хромала еще недели три.       — Я решила, что лучше изучу это сейчас, столкнувшись не с такой серьезной проблемой, чем буду беспомощна в действительно отчаянной ситуации.       Так, вместо скучной лекции по философии Джеймс отлично провел время. После тяжелого, по-настоящему изнуряющего месяца несколько часов свободы показались глотком новой жизни. Алиса, непринужденная и яркая, легко поддерживала любую тему, и ни она сама, ни Джеймс никак не могли наговориться. На каждую историю вспоминалась другая, хотелось говорить и говорить взахлеб до глубокой ночи. Алиса бегала и наливала чай. В воздухе плавал тонкий аромат корицы и яблок, а от чая трепетно пахло мелиссой. Сжимая приятно горячую кружку, Джеймс слушал очередную историю Алисы. Ее карамельные глаза лучились счастьем и довольством. За окном пробуждались заспанные фонари, и их загорающиеся огоньки соединялись в причудливый сияющий узор. Город жил и дышал, отчаянно вдыхал в легкие табачный дым, бился в суетливой агонии, щуря свой ослепленный глаз на поздних прохожих.       — Почему ты сказала Митчелл, что у меня есть девушка? — подперев подбородок рукой, поинтересовался Джеймс. Алиса завернулась в плед и вооружилась кружкой. Задумчиво отхлебнула чай и только потом, лукаво сверкнув глазами, ответила вопросом на вопрос:       — А ты хотел бы провести с ней ночь? Если так, прости. Мне просто показалось, что ты не в восторге от этого предложения.       Джеймс залился краской до корней волос и отвернулся, смущенно разглядывая незатейливый пейзаж в деревянной рамке над столом. Навалившуюся тишину нарушал только ход часов, по-домашнему умиротворенный и неторопливый. Алиса не сводила с Джеймса цепкого, но лишенного укоризны взгляда, а потом мягко улыбнулась в такт своим раздумьям и поспешно опустила глаза.       — Ты права, я не хотел этого, — справившись наконец с водоворотом чувств и бешено скачущих мыслей, отозвался Джеймс. — Может, другие парни только и мечтают об этом, но мне что-то не по себе. Она какая-то... неправильная. Оказаться у нее под каблуком — последнее, что мне хочется.       Пронизывая рассыпчатым серебром снежные цветы орхидеи, в окно вежливо постучалась луна, и погруженная в полумрак комната озарилась волшебством и тайной. Нежные и робкие лунные лучики затерялись в волосах Алисы, и она казалась чудесной феей, пришедшей в городской суетливый мир по тропинке сказок. Феей немного замерзшей, немного уставшей и осипшей, растрепанной, но все равно невероятно красивой.       — А почему ты ввязался в драку с Этаном?       Джеймс вздрогнул. Внутренне он понимал, что рано или поздно Алиса задаст этот вопрос, но сейчас, в такой миг умиротворения и спокойствия, он прозвучал, точно пощечина, и совершенно ошарашил. С полминуты Джеймс просто пытался подобрать нужные слова.       — Скажем так, это дело принципов. Мне не нравятся такие, как Этан. В моем старом институте таких пустозвонов и выскочек, требующих всеобщей любви, принято было ставить на место. А здесь они в почете, и это неправильно. Почему короли — пустышки?       Алиса передернула худыми острыми плечами.       — Я сама давно задаюсь этим вопросом. Но... тут так принято. Я не люблю конфликтов и не хочу ввязываться в драки, в конце концов, я староста, мне не положено опускаться до мордобоя.       — Но сегодня ты сделала ради меня исключение, — улыбнувшись, напомнил Джеймс.       — Я ведь не дралась с Митчелл, — возразила, мотнув головой, Алиса. — К тому же... мне показалось, тебе нужна помощь. Дело было даже не в этой стерве. Что-то в твоих глазах... То же самое я видела тогда, в поезде. Только так и не разгадала, что.       Из груди вырвался вздох — Джеймс не смог его удержать. Алиса читала его, как открытую книгу, только вглядывалась не в то, что на поверхности, а смотрела между строк, в самые глубины, недоступные другим. Внутренне сжавшись в борьбе принципов и желаний, он стиснул край свитера и закусил губу. Откинувшись на спинку дивана, Алиса молчаливо выжидала, неторопливо потягивая горячий чай.       — Об этом и так все знают... — наконец решился Джеймс. — И Этан говорил о том же самом. Мы бы, может, разошлись довольно мирно, но он пошел нести эту чушь про сиротинушку, я и не выдержал. Когда мы встретились в поезде, я возвращался домой, потому что умер отец.       Алиса прикрыла глаза, и ресницы ее мелко затрепетали. За томительные несколько секунд молчания Джеймс раз сто пожалел, что сказал об этом. Не хотелось портить гармонию вечера тяжелыми разговорами об исписанных страницах книги жизни. О страницах, которые так и не удалось безвозвратно вырвать.       — Джеймс, — вполголоса произнесла Алиса. — Знаю, мои слова не будут новыми. Вряд ли они даже помогут тебе, но просто хочу сказать: живи дальше. Это звучит ужасно, ты думаешь, конечно, что такое невозможно, но... Поверь. Возможно. Знаешь, время лечит, если ему не сопротивляться. Ты живешь равнодушием и тем самым оставляешь себе время на сожаления и боль. Не надо. Можно бесконечно упиваться болью, но ты не можешь поставить крест на самом себе. Хотя бы ради близких. Это по-своему эгоистично.       Оруэлл низко опустил голову, почти ткнувшись носом в колени. Эти слова, как верно подметила Алиса, он слышал тысячу раз в самых разных вариациях. Но она сказала их таким тоном, с такими глазами, что опостылевшие фразы вдруг приобрели совершенно новый смысл. Джеймс почувствовал, как быстро забилось под ребрами сердце, точно спеша наверстать упущенное с того момента, как раздался тот самый звонок телефона.       — Это жизнь, — продолжала Алиса, остекленело глядя перед собой. — И она не знает пощады. Она шлет нам бесконечные испытания, и мы должны их преодолевать. Если не ради себя, так ради других. Знаю, это невосполнимая утрата, и никакие слова не способны залечить раны, оставленные после нее. Но прокручивая раз за разом воспоминания и минуты, в которых ты столько не успел, его не вернешь. Ты лишь делаешь эти раны глубже и шире. Рано или поздно нож памяти, которым ты тыкаешь в самого себя, пройдет насквозь, и... что ты будешь делать тогда?       К горлу подступил тяжелый комок. Слова Алисы проникали в самое сердце. Но если от других они казались болезненными толчками, которые лишь безжалостно рвали на куски тонкую материю души, то от нее звучали лекарством, пряным и немного сладковатым на вкус. Джеймс ощутил, как медленно, но верно затягивается глубокая черная дыра, что не давала ему покоя с начала августа.       — Хочешь плакать — плачь. Я никому не расскажу и судить тоже не стану. Не надо держать все в себе. Не сейчас.       Не помня себя, Джеймс рванулся к Алисе и крепко-крепко прижал ее к себе, носом зарываясь в пахнущие корицей волосы. Он не позволял себе такого ни при матери, ни при ком-либо другом. В конце концов, во всем мире должна быть одна-единственная женщина, рядом с которой допускаешь слабость. Которой в момент отчаяния можно положить голову на плечо и попросить помощи или просто рассказать о наболевшем. И она не станет смеяться или упрекать. Она поймет и просто будет рядом.       Джеймс совсем позабыл про время и опомнился только тогда, когда уютную атмосферу душевного разговора разбила вибрация телефона.       На этот звук у Джеймса выработался рефлекс. Сердце бешено пустилось вскачь, гулко отдаваясь в висках. Он дважды едва не выронил телефон, прежде чем смог нажать кнопку для принятия вызова.       — Джим, где ты ходишь?       — Мам, не переживай, я заглянул к друзьям, — Джеймс украдкой подмигнул Алисе, и она понимающе улыбнулась из-за чашки с ароматным чаем. — Скоро буду.       — Ладно, — выдохнула мама в трубку телефона. Джеймс буквально ощущал ее напряжение на том конце провода. Заставлять ее ждать было бы просто низко, поэтому он торопливо прикончил остатки чая и поднялся с дивана.       — Извини, что так нас так резко прервали, но я не могу бросать мать... Она волнуется, не хочется, чтобы она оставалась дома одна. Ты не обижаешься?       Алиса взглянула на плотно закрытую дверь в кабинет своего отца. Оттуда беспрерывным потоком лилась приглушенная музыка, в которой Джеймс различил отчетливые мотивы The Beatles. То ли мистер Беннет предпочитал работать с сопровождением, то ли просто дал возможность дочери и ее странному приятелю, который побитый завалился сегодня к ним домой, поговорить наедине. Ресницы Алисы едва заметно дрогнули.       — Нет, я все понимаю... В такой ситуации я бы тоже не стала оставлять папу одного. Спасибо тебе за отличный разговор. Знаешь, я и не упомню, когда в последний раз так болтала с кем-то... У подруг на уме одни шмотки и макияж, а с тобой все совсем по-другому.       — Ну, я и не девчонка, — резонно заметил Джеймс и уже повернулся, чтобы уйти, но Алиса остановила его за рукав. Этот жест стал настолько привычным за один день, что молодой человек не сразу его осознал.       — Погоди. Джим, пообещай, что впредь не будешь ввязываться в глупые драки из-за своих принципов.       Джеймс поколебался. Алиса смотрела упрямо и решительно, чуть морща нос, из-за чего становилась похожей на маленькую недовольную лисичку. Неожиданно взгляд его ожесточился, и он уверенно мотнул головой, вызвав разочарованный вздох Алисы.       — На то они и принципы, чтобы ввязываться из-за них в глупые драки. Видишь ли, я не из тех, кто собирается бегать от Этана и его дружков. Сбегают трусы и слабаки. А я хочу оставаться сильным. Хотя бы в таких вещах.       Уголки губ Алисы дернулись, она склонила голову набок и неожиданно расплылась в широкой улыбке. Джеймсу показалось, что в глазах ее промелькнуло чувство облегчения, но, возможно, сказалась причудливая игра света.       — Тогда просто напиши, когда доберешься до дома, чтобы... чтобы мне было спокойнее и чтобы я точно знала, что завтра Джеймс Оруэлл явится на пары.       — Как скажешь, староста, — рассмеялся Джеймс, за что получил легкий, шутливо-укоризненный тычок в грудь. — До встречи завтра, Беннет.       — До встречи, придурок. Ой, — в притворном ужасе Алиса закрыла рот руками и аж присела, отчаянно переигрывая, — прости меня, невоспитанную! Спокойной ночи, Оруэлл.       — Спокойной ночи.       Алиса закрыла за Джеймсом и, будучи не в силах сдержать непрошеную улыбку, прислонилась лбом к двери, закрыв глаза. Сердце гулко билось то ли от волнения, то ли от счастья. Давно, с тех самых пор, Алиса не испытывала это чувство пьянящего восторга от знакомства с замечательным, близким по духу человеком. Человеком сильным и достойным уважения. Уж Алиса-то хорошо представляла, каково сейчас приходится бедняге: мало того, что новичок, так еще и наполовину сирота, отличный повод для насмешек таким, как Этан. "Не буду о плохом", — решила Алиса и, тряхнув волосами, резво направилась на кухню мыть посуду, напевая при этом что-то из AC/DC. Она чувствовала, что сегодня ее прежде простая и понятная, хотя не лишенная забот и тревог жизнь повернулась под другим углом.