Глава 1
18 октября 2015 г., 22:27
Этот город мне будет помниться, как мой первый побег от памяти, как мой первый билет от прошлого и начало всего пути. (с) Елена Сон
— Нет, дружище, любовь — это не про меня, — щелкая зажигалкой, признался Арис. Запахло табачным дымом. Арис Лэндоу был человеком удивительным и неподражаемым. Только он мог одной обаятельной улыбкой заставить преподавателей ставить ему зачет автоматом, только он мог без всяких справок и предупреждений приехать на учебу в третью неделю и при этом сделать вид, будто так и надо. Только он, при всей своей наглости, умел быть предельно воспитанным и учтивым. Только он лучше всех умел хранить тайны и секреты, понимать с полуслова, поддерживать молчаливо и давать дельные советы, а не отравлять воздух пустыми и банальными словами о том, что все будет хорошо. Только он в час беды действительно был рядом, не имел привычки восхвалять собственное благородство и совершенно не требовал благодарности. Только он, в конце концов, ничего не зная о мало привлекательной истории с Этаном, сразу отнесся к Джеймсу с симпатией и дружественным доверием. Прокручивая в памяти события тех дней, Джеймс никак не мог понять, что заставило Ариса, этого харизматичного молодого человека, который своим положением в институте мог поспорить с Райдером, улыбнуться новичку и поставить его в своих глазах, как равного. С тех пор прошло уже полгода, а Джеймс так и не взял в толк, что объединило их двоих, таких непохожих и в то же время с неуловимыми общими чертами. — Не про тебя, — несколько насмешливо повторил Джеймс. Новый щелчок зажигалки и столп едкого полупрозрачного дыма. — Кого ты обманываешь? Себя? Арис, зажимая в пальцах тлеющую сигарету, задумчиво взглянул перед собой. Казалось, он не замечает ни суетящихся людей, ни бесконечного потока машин, ни светофорных огней, ни протяжных гудков. Он глядел мимо, мимо всего этого, казалось, мимо всей вселенной, глазами человека, которому открылась великая истина. — Не про меня, — подтвердил он наконец, вновь становясь обыкновенным Арисом Лэндоу, сорвиголовой, авантюристом и любителем жить эмоциями и яркими впечатлениями. Вокруг танцевала весна. Город сменил унылую зимнюю вуаль на пестрый плащ, увитый зеленью и нежной россыпью апрельских цветов. Само солнце заулыбалось и, отряхнувшись от долгого сна, разлило в воздухе живительное тепло, которого так не хватало людям беспросветными холодными днями. Полетели прочь шапки и шарфы, тяжелые пуховики, осточертевшие сапоги и теплые ботинки. Наступило счастливое время легкомысленных ветровок и плащей, наспех наброшенных кофт и ярких пятен футболок. То ли виновато было радостное настроение, заглянувшее в гости после затянувшейся депрессии, то ли ощущение приближающегося отдыха, то ли дурманящие запахи распускающихся цветов, но людям внезапно сорвало головы, как резвящийся ветер срывает с прохожих шляпы. Влюблялись все. Большеглазые малыши, ничего не знающие о жизни, бродячие собаки и кошки, исхудавшие за зиму деловитые голуби. Осоловевшие от переизбытка эмоций школьники, бородатый дорожный ремонтник Джошуа, вечно холодная и неприступная консьержка Элина из подъезда в доме Алисы. Заработавшиеся и усталые офисные жильцы, водители автобусов и продавцы в магазинах, спортсмены, вернувшиеся к долгожданным утренним пробежкам. Влюблялись, конечно, и студенты. Бездумно, мимолетно, горячо, отдаваясь порывам и впечатлениям. Казалось, весна в этом году решила написать особенную историю и принялась за нее всерьез: повсюду встречались недавно объединившиеся парочки, звучал звонкий смех и слышались поцелуи, счастливые, полные любви голоса. Даже хмурый молодой профессор Эйвори, известный в институте тяжелым нравом и исключительным нарциссизмом, бросал многозначительные взгляды в сторону Милены Митчелл, а та не сводила глаз с Джеймса, то и дело тяжело и бесшумно вздыхая и стыдливо отворачивая голову. Влюбился даже Джеймс. Признаться, случилось это еще в конце февраля, когда он в метро нечаянно сбил с ног очаровательную девушку. В вязаной серой шапке, съехавшей набок, распахнутом зимнем пальто, в обнимку с тубусом, она казалась смешной и невероятно теплой. Такой, что ее сразу захотелось заключить в объятия, напоить особенным мятным чаем, который умело заваривала мама, просто поговорить с ней и прочувствовать ее молчаливый уют. Из-под шапки выбивались светлые завитые локоны, зелено-серые глаза сверкали недовольством и желанием повалить обидчика на пол в ответ. Ее щеки и скулы покрывал щедрый румянец, а чуть припухлые губы слегка приоткрылись в порыве выдать едкое словцо. Компенсируя принесенный моральный ущерб, Джеймс вызвался проводить девушку до дома и заодно помочь с тяжелыми сумками, а по дороге узнал, что Джессика Элмир, как звали прекрасную особу, учится в его институте. Все еще испытывая неловкость перед чудесной незнакомкой, которая оказалась девушкой терпеливой и понимающей, Джеймс пригласил ее в кафе, куда изредка забегал морозными вечерами. Там они поболтали за чашкой крепкого ароматного чая и договорились встретиться следующим утром, чтобы вместе поехать на учебу. Отношения между ними, несмотря на отсутствие весны, завязались практически мгновенно. Просто Джессику нельзя было не полюбить. Она наверняка обладала особенной магией, из-за которой на нее невольно оборачивались все прохожие, но главная суть заключалась даже не во внешности. Открыв для себя внутренний мир Джессики, Джеймс понял, что нашел своего, особенного человека, с которым хочется связать жизнь. Не раз и не два он представлял их будущую семью и ловил себя на мысли, что едва ли переживет, если с Джессикой что-то случится или она уйдет к другому. Да и возможно ли такое вообще? Между ними царило не просто взаимопонимание. Это было трепетное сплетение душ, связь двух сердец, такая крепкая, что разбить ее не могли никакие обстоятельства. Подумав о любимой, Джеймс улыбнулся и почувствовал, как потеплело на душе. — Только не говори, что до сих пор сохнешь по Алисе, Лэндоу, — вернувшись к теме разговора, проронил Джеймс, выпуская в воздух новое облачко дыма. Арис рассерженно фыркнул. — Представь себе мою глупость! Да, я до сих пор по ней сохну, черт бы меня побрал, сохну и изнемогаю всякий раз, когда тупо встречаюсь с ней взглядом. А делать это приходится частенько, с учетом того, что вы с ней редкостные кореша. Джеймс не раз замечал за другом такую забавную привычку: волнуясь или думая о чем-то неприятном и тяжелом, Арис начинал активно прибегать к молодежному сленгу и часто ругался. Как сейчас. "Сохну", "тупо", "кореша"... Все это означает, что Лэндоу не в себе, мысли его находятся в беспорядке, в котором он сам не может разобраться. В любви, впрочем, по-другому и не бывает. Молодые люди немного помолчали, вслушиваясь в радостный галдеж проходящей мимо стайки первокурсников. — Я не встану вставать между ней и Грэтхемом, хотя бы потому, что ее люблю. А она любит Майлза, да и он ее, кажется, тоже. — Арис сердито пнул мелкий камешек, на который то и дело обращал взгляд во время разговора. Видимо, он раздражал его перфекционистский дух. — Зачем разрушать счастье двух безобидных овечек? А я как-нибудь перебьюсь. — Арис попробовал вложить в эту фразу всю бесстрастность, на которую только был способен. — Весна, черт возьми, вокруг все цветет и пахнет, девушки настроены на романтический лад. Джеймс цепко взглянул на друга. Любой, кто мало-мальски знал натуру Ариса, сразу бы понял, что равнодушие его наиграно. При всей своей харизме Арис не умел играться с отношениями, не привык быть с кем-то без любви. Продолжая добрых полтора года таскаться за Алисой, которая с самого первого курса встречалась с Майлзом Грэтхемом, тем самым "солистом" из поезда, он не мог начать никаких отношений, находя их тусклыми и надуманными. Так что все его громкие слова были лишь слабой попыткой самоутешения. — Почему все на свете любят Алису Беннет, Джеймс? Почему весь мир вертится вокруг нее? — не глядя на друга, спросил Арис. Похоже, вопрос был из разряда риторических. — Почему мне не дано такой простой вещи — возможности ненавидеть ее? Представляешь, как бы я зажил? М-м... Единственной моей головомоечной запарой был бы зачет по физике. — И многое ты бы обрел, ненавидя ее? — возразил Джеймс, ощутив Алису несправедливо обиженной. — Остуди пыл, я ни на что не претендую. Ничего бы я, черт возьми, не обрел, Джим. Я не говорю, что хочу непременно ее ненавидеть. Я хочу, чтобы у меня был выбор. Точнее, он у меня есть. Я просто хочу, чтобы сейчас решал разум, а сердце помалкивало и уступило Майлзу Грэтхему, хотя я бы этому кретину даже картошку фри не доверил. Джеймс стиснул плечо друга. Арис мотнул головой, мол, со мной все в порядке, не нужно ни жалости, ни лишних слов. Вновь поднялась к озаренным солнцем небесам едкая струйка дыма. За ней, помедлив, потянулась и вторая. — Дружище, тебе просто надо отвлечься. — Мне уже полтора года надо отвлечься, — недовольно пробормотал Арис. — Чертова весна. Знаешь, Оруэлл, если судьба есть, она редкостная сволочь. Ужасно любит крайности и нелепые ситуации. Мог бы жить спокойно, встречаться с какой-нибудь Миленой Митчелл и не париться. А мне что надо? Вот скажи, Джим, ты ее лучший друг, скажи, она счастлива со своим кре... Майлзом? Джеймс вздохнул. Они с Арисом потому и стали лучшими друзьями, что всегда были друг перед другом честны. Даже тогда, когда правда была слишком неприятной и болезненной, их договор об искренности продолжал действовать без всяких послаблений. Так они не имели секретов и не могли держать друг на друга зла, а еще порой спускались с небес на землю. Как сейчас. — Счастлива, наверное, как никто другой. Арис кивнул. Он сразу ожидал именного такого ответа и вопрос задал исключительно ради поддержания беседы и собственного образа страдальца. — Вот поэтому я и не могу быть, как Этан, например. И сказать нельзя, и молчать уже невозможно. Серьезно, чувак, я, пожалуй, просто сопьюсь. — Лучше не морочь себе голову и вернись в студсовет, — подернул плечом Джеймс. — Там ты хотя бы отвлечешься от этой любовной ерунды. — Ну-у... — протянул Арис, уклоняясь от прямого ответа. Со студсоветом его связывали непростые отношения. — Но выпить ты все равно не против? — Не сегодня, — покачал головой Джим. — Я обещал Джессике проводить ее до дома. Арис насмешливо закатил глаза и с притворным недовольством пихнул друга в бок, едва не скинув его с насиженного местечка. — Ты такой зануда стал, прямо беглый прекрасный принц. Понятия не имею, как вы друг другу еще не надоели со своими любовными соплями. — Не надоели, — рассмеялся Джеймс, но потом улыбка вдруг сошла с его лица, когда он вспомнил один неприятный момент, случившийся вчера вечером. — Она все ругается на меня из-за Алисы, но как объяснить, что мы просто друзья? — М-м, может, ты просто будешь поменьше говорить о ней при Джессике? Или не говорить вообще. Видишь ли, — Арис ехидно сощурился, пряча улыбку за сигаретным дымом. — Девушки — существа ревнивые, а лучшие подруги имеют скверную привычку переходить в разряд возлюбленных... — Заткнись, Лэндоу, — беззлобно пробурчал Джеймс, не имея ни малейшего желания обсуждать их с Алисой отношения. Уж слишком особенной была их дружба. Она была рождена неповторимой магией мимолетного порыва и закалена, как порой мудрено говаривала сама Алиса, имеющая пристрастие к сказкам, сложнейшими чарами суровых морозных фей. Стирались имена и даты, уходили и приходили, подчиняясь безостановочному потоку жизни, люди, но дружба Джеймса и Алисы оставалась незыблемой, как камень в основании древних скал. Никакие ссоры и глупые секундные конфликты не могли разрушить прочных уз, никто не имел власти над их душами, которые неизменно тянулись друг к другу. Быть друзьями — поддерживать друг друга и в радости, и в горе. Именно печаль, месяц копившаяся в душе Джеймса и потребовавшая выхода в самый неподходящий для этого момент, зародила между молодыми людьми крепкую дружбу. Джеймс просил лишь о лучике света, который мог бы вывести его из темного царства отчаяния, но Алиса стала для него настоящим светилом. Не отпуская его руки, она уверенно вела его сквозь толщу мироздания к жизни иной, требующей от него более взрослого взгляда и молчаливого понимания, в котором не было места убивающей тоске. Поначалу Джеймс, даже несмотря на поддержку Алисы, не раз и не два возвращался воспоминаниями к отцу, к его веселой улыбке и лукавым искоркам в глазах, к моментам, которые они могли бы провести вместе. На которые у них просто не хватило времени. Но постепенно непростой фрагмент жизни отошел в прошлое, подернулся пеленой, как понемногу, день ото дня, зарастает даже самая глубокая рана. Жизнь завертела в бешеном круговороте, и Алиса помогла справиться с его неудержимым темпом. Она напомнила, что вселенная никогда не станет вертеться вокруг боли в сердце одного человека. Чтобы обрести смысл существования, требовалось просто жить дальше. А дальше... много чего случилось дальше. И хорошего, и плохого — всего понемногу было в бурной жизни Джеймса Оруэлла. Начать хотя бы с того, что Джессика Элмир была не первой, с кем Джим, очнувшийся от транса после страшной потери, завел отношения. Безусловно, именно она, со всеми своими недостатками и нелепыми чертами, стала его настоящей любовью, но были до нее и другие. С кем-то Джеймс расходился легко, принимая ошибочность выбора, и не оглядывался назад. Разрывы с иными становились тяжелым испытанием, но Алиса никогда не оставляла его даже в делах любовных, в которых терпеть не могла разбираться. Не раз и не два друзья помогали друг другу избавиться от назойливых ухажеров: они разыгрывали целые спектакли, притворяясь парой возлюбленных, а потом подолгу смеялись на реакцию окружающих. Так бывало, когда у Джеймса еще не было девушки. Майлз, молодой человек Алисы, учился в другом университете, а потому совершенно не возражал, что у возлюбленной есть надежный друг, способный укрыть ее за своей спиной. Так что никаких возражений с его стороны не наблюдалось, хотя порой он и ворчал шутливо на тему лучших друзей. Но не только любовные истории связывали Алису и Джеймса прочными узами. Было между ними нечто иное, за гранью, очень теплое и нежное, что-то невероятно уютное, домашнее. Только они могли, зябко кутаясь в кофты и куртки, холодными октябрьскими вечерами бродить до кромешной темноты, уходя подальше от фонарей и вглядываясь в звездное небо. Только они могли, ночуя друг у друга, шутливо драться за плед или устраивать бой подушками, а потом до четырех утра вести душевные философские разговоры и по несколько раз заваривать чай. В такие теплые ночи Джеймс садился, по-домашнему набросив вязаную кофту на голое тело, напротив Алисы, а она то и дело подскакивала, суетясь по хозяйству, и щеголяла в его футболке, которую выпросила в качестве подарка на Рождество. Только они могли, не видясь два дня, безумно друг без друга заскучать, а после отправлять бесконечные сообщения с теплыми и ласковыми словами. Только они могли, прощаясь и прекрасно зная, что судьба еще несколько дней не сведет их вместе из-за занятости по учебе и в отношениях, обниматься с минуты три, заставляя добродушно смеяться водителей автобусов и трамваев. Только они могли, катаясь к Джеймсу домой — в гости или на ночевки — спать друг у друга на плече, слушая одну и ту же музыку по много-много раз и совершенно от нее не уставая. Только они могли мотаться в торговый центр вдвоем, выбирать самую смешную одежду для примерки и закупаться в итоге целыми тоннами сладостей и прочей ерунды. Они доверяли друг другу все: личные мысли, переживания и впечатления, новые эмоции, о которых Джеймс не решился бы сказать даже Арису при всем его умении понимать. Нет. Во всем мире не найдется второй такой человек, с которым хочется поделить пополам жизнь, за которого бездумно шагнешь в огонь и решишься на самые безумные поступки. Алиса перестала быть ему другом или подругой. Она стала для него неотъемлемой частью семьи, родной девочкой, можно сказать, сестрой, но мало кто был способен понять, какие глубокие и необычные отношения царили между этими двумя чудаками. — Я и впрямь не понимаю, как с такой девчонкой ты можешь оставаться просто другом... Подари мне свои мозги, Оруэлл, хотя бы на денек. — Арис усмехнулся и, устав от зыбкого табачного дыма, затушил сигарету. Джеймс поднял глаза на друга, внимательно за ним наблюдая, но тот и не вздумал отвечать на взгляд, опустив голову и приняв задумчивый вид. — Хочу взглянуть на мир твоими глазами. Ты видишь его в каком-то удивительном преломлении. Нет, я все понимаю, это Алиса тебя стукнула пыльным мешочком из-за угла, вы оба изрядные параноики. Но все равно. Мне нравится призма правд и иллюзий, сквозь которую ты видишь мир. Я ведь уже давным-давно потерялся среди зеркал, которые способны только до бесконечности отражать друг друга. И в каждом из них с опозданием на долю секунды я буду видеть повтор собственных ошибок и промахов, одним из которых стала Алиса Беннет. Слушая друга, Джеймс невольно закачал головой. — Иногда я совсем тебя не понимаю, Арис, особенно сейчас. Ты что, уже успел выпить? Или это лекции по философии наводят тебя на такие размышления? — Нет, я не слушаю их. И я вовсе не пьян. Щурясь, Арис взглянул на дорогу, по которой, сухо шурша шинами, спешили торопливые машины. В одной из них вызывающе гремела веселая танцевальная музыка, и в сочетании с ней слова, которые рождал разум Ариса, казались особенно страшными и непонятными. — Ты живешь счастливыми моментами, Джим, и я рад за тебя: они уберегают от мыслей, они надежный панцирь от внешнего мира, в котором еще слишком много тобой не осознано. Ты любишь и ты любим, рядом с тобой надежные друзья, а то, что было в прошлом, там и остается, только отпечаток грусти на сердце. Я... я тоже любим. Но любим иначе. Джеймс молчал, не вполне понимая, что хочет сказать Лэндоу. Беспокойные мысли Ариса путались в клубок, и пока Джеймс не смог нащупать главной нити, а потому просто слушал, скрестив руки на груди и тем самым оберегая себя от того задумчивого и минорного настроения, в которое мог, не заметив, погрузить его Арис своими философскими раздумьями. — Мне неведома другая любовь, кроме родительской и той, что я испытываю полтора года к Алисе. Я никогда не любил раньше, а люди, с которыми я свожу знакомства теперь, не оставляют в сердце отпечатки. Душа требует чего-то особенного, но я не нахожу его в тех, с кем общаюсь. Ни с кем, кроме тебя. Из всех людей ты единственный, кто способен выслушать мои странные размышления и не счесть меня сумасшедшим. Ты, может, поймешь и примешь не все, ведь взгляды на жизнь у нас, как ни крути, совершенно разные. Но ты мой друг. Друг близкий и сейчас единственный. Я отошел от людей, Джеймс, закрылся от них, замкнулся в себе и не доверяю никому, кроме тебя. Я не трачу время на людей, которые проносятся мимо остановки моей души скорыми поездами, и у меня достаточно времени, чтобы подумать о многом. Все эти мысли... Я чувствую их влияние, они меняют мою душу, вытравливают из нее то теплое, на чем она держалась раньше. На смену приходит что-то новое, и я боюсь, что жизнь моя потеряет любые краски и подчинится холодному закону взрослости. Если я не переиграю судьбу, не найду для себя того, кого ты обрел в лице Алисы, я потеряюсь. В себе. В мыслях. В жизни, которая сейчас открывается передо мной совсем другой, не такой, какой рисовал я ее себе долгие и безмятежные годы. Джеймс всмотрелся в лицо собеседника. Многие слова Ариса, все знакомые на слух, сплетались в неясные и туманные предложения, несущие в себе нечто, проникнутое неподдельной печалью. То ли весна ударила в голову, то ли жизнь принялась трясти Лэндоу, как осенью потрясла его самого, но такие мысли, холодные и сухие, несущие на себе отпечаток глубокой душевной тьмы, не могли быть вызваны только одиночеством. Арис говорил, но думал не об Алисе и не о том, что не может быть рядом с ней. Его волновало нечто иное. Нечто, что он предпочел пережить сам, не посвящая в эти тайны лучшего друга. Или, быть может, он просто понял, что Джеймс при всем огромном желании помочь попросту не способен его понять. Арис хлопнул себя по колену и соскочил с парапета на согретый весенним солнцем асфальт. Глаза его, прежде задумчивые и лишенные всякого определенного выражения, снова засверкали ярко и лукаво, как и всегда. Протянув руку, Арис стиснул плечо Джеймса и проговорил мягко: — Забудь, что я сказал. Я взвалил на тебя слишком много, Джим, и виноват перед тобой. — Ты же знаешь, — покачав головой, произнес Джеймс. — Я готов выслушать все, что ты пожелаешь рассказать. Жаль, что я не во всем могу тебя понять. — Нет, — помолчав, ответил Арис. Из-за солнца, лучи которого настойчиво били ему в лицо, глаза казались светлыми, почти прозрачными. — Не жаль. Молись, чтобы никогда не понял. Лучше жить несведущим дураком, чем глубоким мыслителем, и ты прекрасно знаешь это сам, Джимми. Я желаю, чтобы осознание, которое я пытался донести до тебя сейчас, никогда тебя не затронуло. Дав понять, что непростой разговор окончен, Арис многозначительно взглянул на часы. Едва ли его звали срочные дела, он скорее просто освобождал Джеймса от своего такого трудного сегодня общества. Пожав на прощание друг другу руки, молодые люди скомканно попрощались, и Арис, небрежно всунув руки в карманы, зашагал к светофору. Джеймс некоторое время простоял, провожая его взглядом, а после снялся с места и направился обратно к зданию института в нескольких улицах отсюда. Он обещал забрать Джессику, а уж она-то точно сможет выбить из его головы те мысли, что были навеяны неясными и тревожными словами Ариса. Джессика спустилась по ступеням крыльца, и ее острые каблуки резво застучали по асфальту. Она была невысокая и только на шпильках могла подняться так, чтобы доставать любимому до плеча. На секунду взгляд ее, всегда живой и яркий, испуганно забегал: Джеймс стоял в тени колонны, прижавшись к холодному мрамору, и поначалу Джессика не заметила его. Но вот Джим, ласково щурясь, шагнул в солнечное сияние и, широко расставив руки для объятий, улыбнулся. Они уже столько времени встречались, столько дней и ночей провели вместе, сердце к сердцу, но каждый раз один взгляд любимой приятно волновал Джеймса, заставлял его чувствительную, вечно требующую глубоких эмоций и впечатлений душу трепетать. Вот и сейчас она едва заметно сжалась, когда их губы соприкоснулись. От ее мягких волос пряно пахло корицей, запах которой с самого детства сводил Джеймса с ума и пробуждал самые теплые и сокровенные воспоминания. — Я испугалась, что ты не придешь, — на миг выпуская его из объятий, проговорила Джессика. Голос ее был нежным и певучим, казалось, что он просто не может быть подвержен гневливым и злым интонациям. — Я ведь обещал, — мягко напомнил Джеймс, не сводя взгляда с ее широко распахнутых глазах, в которых отражалось сейчас столько неповторимых и ярких эмоций. — Я приду, даже если весь мир будет против этого. Джессика рассмеялась и ласково взъерошила ему волосы, одним этим легким и непринужденным прикосновением заставив тяжелые философские мысли испариться. — Выключи этот пафос! Поехали домой. — Зайдем? — предложил Джеймс, кивком головы указывая на кофейню, где они частенько брали вкусности в дорогу до метро. Пожав плечами, Джессика без лишних слов взяла его под руку, и молодые люди прогулочным шагом двинулись к неброской, но уютной деревянной вывеске. На улицах пышными и броскими красками цвела весна, буйствовала нежными запахами распускающихся бутонов и свежей листвы. Воздух был пропитан особенной, весенней магией, и люди с благоговением вдыхали его полной грудью: работы каждому предстояло много, но ее груз не так сильно давил на плечи, как в холодные и затяжные зимние дни. Словно сама природа помогала справляться с повседневными делами и тяготами, оставляя побольше времени на спонтанные встречи, душевные разговоры и прогулки в вечерние часы по суетливым улочкам города. Прижавшись к плечу любимого, Джессика неторопливо рассказывала о прошедших парах, а Джеймс слушал, изредка смеясь над редкими, но меткими шутками, и сжимал в пальцах ее холодную ладонь. Руки у нее даже в теплые весенние деньки мерзли, и Джеймс любил их греть. В кофейне они взяли по мороженому с шоколадом и стаканчик с капучино на двоих. Совершенно не торопясь домой, оба по молчаливому согласию присели на парапет, как совсем недавно Джеймс сидел с Арисом. Воспоминание о непростом разговоре омрачило лицо Джеймса, и Джессика заметила это. — Тебя тревожит что-то? — протягивая ему стаканчик с капучино, встревоженно осведомилась она. — Проблемы по учебе? Или, может, опять Этан достает? — С Этаном мы давным-давно решили все проблемы, — склонив голову, чуть улыбнулся Джим, вспоминая о нелепой драке, вспыхнувшей в начале года. Кажется теперь, что все это было бесконечно давно. Эти злобные, полные ненависти взгляды, которые они посылали друг другу всякий раз, когда просто проходили мимо. Эти случайные стычки, которые только чудом не заканчивались потасовкой, это вечное соревнование во всем: в учебе, в спорте, в девушках. Тогда казалось важным даже то, кто первым займет место ближе к началу очереди в столовой. Тот же, кто оказывался позади, считался неудачником и мог быть жестоко высмеян. Сейчас и Джим, и Этан вспоминали об этом с улыбкой и долей ностальгии о былом соперничестве. Отношения между ними так и не наладились до конца, но оба научились уважать друг друга и уступать. Джеймс осознал необходимость прощать старые обиды, когда встретился с Джессикой. Крепкий и надежный союз сделал его гораздо спокойнее, не требовалось лезть на рожон и доказывать Этану, кто лучше: достаточно было и того, что это знала Джесс. Этан просто повзрослел, углубился в спорт, всерьез занялся учебой, ему стало не до глупых стычек и выяснения отношений. В конце концов, их борьба привела к тому, что оба так или иначе стали лучше, поднялись над прежними принципами и прекратили лелеять обиды, как лелеют люди старые раны: в общем-то, они не болят, но хочется ощущать себя страдающим и несчастным. А Джеймс не хотел. Шрамы затянулись — и слава Богу. — Нет. — Джим взглянул на Джессику. Его тянуло закурить, но он знал, как она не любит этого. Совсем не то, что Алиса, которая спокойно относилась к табачному дыму и никогда не говорила ни малейшего слова упрека. — Дело не в этом. Пока я ждал тебя, мы поговорили с одним человеком, и я растерян, потому что совершенно не понимаю мыслей, которые он хочет до меня донести. Ему тягостно, и я это чувствую, он хочет излить душу, но не находит нужных слов и боится случайно обмолвиться о проблеме, которой пока не хочет делиться. Я больше всего на свете хочу ему помочь, но не представляю, что случилось, а потому беспомощен. Джессика выслушала внимательно, изредка отхлебывая капучино. По ее здоровому румяному лицу бродили тени, и Джеймс пожалел, что затеял этот разговор. Он вовсе не хотел портить ей настроение чужими проблемами. Но Джессика думала не об испорченном настроении. Она, как и Джеймс, искала выход из положения. — А что же конкретно он тебе говорит? — Много чего, — призадумавшись, ответил Джеймс. — Про неудавшуюся любовь, про новое осознание собственной судьбы, про то, что он отстранился от людей и замкнулся в себе, хотя не показывает это перед другими. Он боится, что это взрослость, в которой он так и не познает любви. — Отчего же? — полюбопытствовала Джессика, пряча нос в вязаный шарф горчичного цвета. Он прекрасно гармонировал с ее элегантным, хорошо сидящим по ладной фигуре черно-синим пальто. — Он влюблен полтора года в девушку, которая не ответит ему взаимностью, потому что встречается с другим. Там ситуация... безнадежная, понимаешь? Та девушка, которую он любит, никогда не расстанется со своим молодым человеком. У них все серьезно: планы на будущее, на совместную жизнь, мечты о новом доме и о детях. И это не просто пустые разговоры. Не имеет он ни малейшего шанса, потому что никакое испытание не способно разлучить тех двоих. Это уже хорошо проверено временем. Некоторое время Джессика молчала, оцепенело глядя в пространство. Джеймс не отвлекал ее от мыслей: он знал, что в данной ситуации его возлюбленная — единственная, кто может помочь мудрым словом или советом. Чтобы она не замерзла, сидя на холодном парапете, он приобнял ее одной рукой и прижал к себе, но в своей задумчивости Джессика этого даже не заметила. Слишком привычным стало это движение за последние месяцы. — Жизнь изменчива, Джим. Ты знаешь, у нас с тобой уговор: мы не строим планов и до поры до времени не заикаемся о будущем. Я суеверна, я боюсь озвучивать то, что собираюсь сделать, иначе оно не сбудется. Разговоры — это одно дело, реальные действия — другое. Она помолчала и, робко взглянув на Джеймса, но не встретив с его стороны никаких возражений, продолжила: — Мы ведь тоже могли бы мечтать о доме, о детях, о совместной жизни, в которой нас не будет разделять расстояние или учебные дела. Или вот о ночах, которые мы могли бы провести где-нибудь в лесу, глядя на звездное небо, или о золотистом лабрадоре. Мало ли, о чем мы можем говорить, мы, два человека, что свернули с пути здравого смысла, когда влюбились друг в друга? Но ведь это не значит, что все обязательно так и будет. Быть может, мы и не дом вовсе купим, а переедем в квартиру на самом высоком этаже дома. Быть может, на нашей свадьбе платье будет не таким, о каком я мечтала. Быть может, и звездного неба не будет видно, потому что в день, когда мы отважимся на поездку, вдруг польет дождь. Быть может, вместо собаки мы заведем кота. — К чему ты клонишь? — спросил Джим. Он уловил основную мысль, но знал, что Джессика любит чувствовать себя немного мудрее своего непутевого молодого человека, и дал ей возможность потешить самолюбие. — Ты говоришь о том, что эти люди никогда не расстанутся, но можешь ли ты утверждать об этом с такой уверенностью? Судьба любит неожиданные повороты. Ты ждешь, что дорога жизни пойдет прямо, а она вдруг резко возьмет налево. Кто-то заставит себя повернуть, а кто-то покатится дальше — вот и разбежались тропинки. Мало ли, как все обернется? Иногда кажется, что люди просто не могут разойтись, а они ссорятся из-за какого-то пустяка и никогда больше ни слова друг другу не скажут. Джеймс почувствовал, как внутри все сжалось в тугой комок. Не хотелось думать об этом, но мысль проскочила сама, незваная и непрошеная: что, если и их с Джессикой тропинки однажды разбегутся? Что, если и им суждено разойтись, хотя сейчас они оба об этом даже не думают? Что между ними может произойти, чтобы разбить драгоценное счастье? Отгоняя прочь назойливые размышления, Джеймс сплел их пальцы вместе, и Джессика, ощутив тепло, ткнулась носом ему в плечо, как делала много-много раз. — Ты помнишь, как мы полюбили, Джим? — вдруг спросила она ни с того ни с сего, как частенько любила делать. Огорошить его вопросом и с нетерпением ждать ответа, словно испытывая его. Джеймс усмехнулся. — Как можно отметить момент, когда полюбил человека, Джесс? Прийти однажды домой и подумать: "Я его люблю"? Замерить по часам точное время? Просто в один момент я понял, что пропал в тебе, что думаю о тебе каждую секунду, даже не замечая этого, что, даже если тебя нет рядом, ты словно стоишь за моей спиной и поддерживаешь за плечо, помогаешь. Я никогда не скрывал этого — до тебя у меня было много девушек, но ни одна из них не вызывала у меня такого сильного чувства, чтобы оно поначалу пригвоздило к месту, а потом дало сильный толчок вперед. Я метался от одной к другой, но ни одну из них не любил по-настоящему. Джеймс сильнее стиснул ладонь Джессики, и она нежно сжала его пальцы в ответ. — А тебя полюбил, — почти шепотом закончил он. Некоторое время они молчали, по-прежнему сидя на парапете и провожая взглядами торопливых прохожих. Весь мир вокруг нетерпеливо бурлил, подчиняясь течению занятой жизни города, но у Джеймса и Джессики была своя вселенная, и жила она совсем по иным законам пространства и времени. — Я тоже не помню, — призналась Джессика. — Просто однажды я о чем-то думала и вдруг, ни с того ни с сего, поняла, что переключилась на тебя. Рассуждаю о тебе, мечтаю о новой встрече, чувствую, как в душе зарождается какой-то... трепет? Сначала мне стало страшно. Все мои отношения до этого заканчивались печальными точками, Джим, но ты... ты все изменил. Бывают ли на свете такие люди, как ты? Может, ты лишь снишься мне, ты плод воображения, а я давным-давно сошла с ума? — Тогда, — подумав немного, сказал Джеймс, — тогда постарайся не просыпаться. Остаток вечера они провели уютно и тепло. Мерно покачиваясь в вагоне метро, Джессика дремала на плече Джеймса и слушала музыку, которая неторопливо и ласково лилась из его наушников. Он сжимал ее ладонь, и мысли скакали в голове самые неопределенные и неясные. В них, тем не менее, не осталось ничего от философских глубин, в которые едва не погрузил его Арис. Нет, Джеймс был рад оказанному другом доверию. Но его рассуждения из-за своей туманности оставались непонятными и понапрасну тревожили душу. "Жаль, — думал Джим, — что он не может запросто рассказать о том, что произошло, о том, что сжигает его изнутри". Сколько Джеймс простоял с Джессикой у подъезда, он и после не мог вспомнить. Каждая минута казалась последней, а потому по-приятному долгой. Оба собирались бежать домой, но упрямо мерзли, сидя на невысокой кованой ограде и прижавшись друг к другу, как взъерошенные воробьи. С Джессикой можно было говорить часами: она была в меру умна и начитанна, всегда знала цену своим словам и не любила нести ерунды, за что очень нравилась Джеймсу. Что бы там ни говорил Арис, между молодыми людьми бывали разные разговоры, порой бесконечно далекие от любовных. Сейчас Джессика с упоением рассказывала Джиму о том, с каким удовольствием принялась за чтение "Джен Эйр": она любила классическую литературу того времени, обожала веяния ушедшей эпохи и много о ней знала. Вскоре Джессике начала названивать обеспокоенная мама. Еще минут десять молодые люди простояли у подъезда, обнимаясь и прощаясь, пока наконец совсем не разошлись. — Я не хочу просыпаться, — напоследок сказала Джессика, улыбнулась, легко поцеловав Джеймса на прощание, и поспешно юркнула за дверь подъезда, точно слова несли в себе постыдный смысл. — И я не хочу. Ты мой лучший сон, — пробормотал Джеймс, опьяненный ощущением счастья. Продолжая чувствовать живительное тепло, разлившееся в душе и укрывающее от тяжелых мыслей, он развернулся и неторопливо зашагал в сторону метро. Предстояла еще долгая дорога в несколько станций, а потом пешком, на пару с музыкой и темнотой, которую прорезал лишь смелый свет фонарей. В наушниках заиграла музыка. Покачивая головой в ее такт, Джеймс свернул за угол и больше уже не оборачивался, хотя все еще чувствовал, как сердце сладостно замирает в груди. Тем временем Джессика поднималась в лифте на восьмой этаж. Высотные дома были редкостью для Лангрина и ютились только на окраине города, неподалеку от вокзала, сердца беспокойно бурлящей жизни. Джессика давно мечтала переехать в спокойный уютный домик вроде того, в котором жил Джеймс. Двухэтажный, с резными окнами и лесенками, просторными уютными комнатами и кухней, откуда всегда бы доносились приятные ароматы, а не запах подгорелой картошки. Что ни говори, а старшая двоюродная сестра Джессики, Белинда, — она жила с семьей Элмиров уже несколько лет — совсем не умела готовить и была отвратительной хозяйкой. Впрочем, и по внутренним качествам она не отставала. С тех самых пор, как Белинда переехала в их квартиру, Джессика терпеть не могла возвращаться домой. Двоюродная сестра умела внести раздрай в любой, даже самый дружный и теплый коллектив, могла легко испортить вечер скривленными в презрении ко всем окружающим губами, могла унизить одним взглядом или оскорбить некрасивыми, колкими словами. Сколько раз из-за нее случались ссоры и склоки, возникали на пустом месте шумные и слезливые скандалы! Пока в жизни Джессики не появился Джеймс, она каждый день просыпалась с мыслью о ненависти и желании отомстить за все нанесенные обиды. Хорошо, что потом судьба подарила ей Джима. — Неужели явилась, — пробормотала Белинда вместо приветствия. На ее кислом лице было написано выражение глубочайшего отвращения. Это была высокая, несколько нескладная, но не лишенная красоты девушка с худым вытянутым лицом. Несмотря на привлекательные черты, Белинду нельзя было назвать очаровательной: губы ее всегда кривились в неприязненных гримасах, глаза смотрели холодно и надменно, и их презрительный взгляд выжигал в сердце любого, кто смотрел на нее, болезненную пустоту. Казалось, будто ты все делаешь не так и лишь мешаешь ей своим присутствием. Одевалась Белинда со вкусом, но при этом всегда оставалась бесцветной и тусклой. Иногда, злясь на сестру, Джессика сравнивала ее с пиявкой или крысой, вечно недовольной отсутствием сыра. Белинде не нравилась ее жизнь, скучная и лишенная красок. Она любила шумно жаловаться на проблемы в учебе, стонала от того, что никто не способен понять и принять ее такой, какая она есть. При этом она решительно ничего не хотела делать и была свято убеждена, что счастье обязательно приходит ко всем, стоит только как следует подождать. В общем-то, ждала она это счастье всю жизнь. — Опять со своим Джеймсом обжималась у подъезда? — ядовито осведомилась Белинда. В ее голосе, мелодичном, но лишенном тепла, отчетливо зазвенела зависть. — А ты о себе беспокойся, — весело отозвалась Джессика, беззаботно стягивая сапоги и шарф. Уж она-то прекрасно знала, что своим ужасным характером сестра умела отпугнуть любого молодого человека. Белинда в раздражении передернула плечами и, высокомерно вздернув подбородок, удалилась. Довольная маленькой победой, Джессика улыбнулась отражению — то лукаво блеснуло глазами в ответ — и прошла в комнату, плотно закрыв за собой дверь. К сожалению, удовлетворение от секундного выигрыша не имело никакого отношения к счастью. Джессика устала быть на ножах с двоюродной сестрой, устала приходить туда, где ее встречали холодно и неуютно, точно она была беспокойной помехой. Точно это она переехала в чужую квартиру несколько лет назад и теперь пользовалась услугами семьи, которой приносила одни тревоги. Вздохнув, Джессика руками зачесала назад волосы. Эту привычку она неосознанно переняла у Джеймса. То ли дело заботиться о себе самой, жить в уединении вместе с любимым в спокойном и тихом месте, где будут царить гармония и мир? Нет, Джессика ничего не идеализировала в их отношениях. Случались конфликты, возникало недопонимание, но в то же время Джессика знала, что только самые фантастические обстоятельства способны их разлучить. Да, она сегодня говорила, что не стоит уверенно смотреть в будущее, чтобы не испытать разочарований, что даже самые прочные связи могут разрушиться. Но, говоря об этом, она совсем не думала про их отношения. Загадывать наперед она боялась, но все-таки чуть ли не каждый вечер невольно представляла, как будет жить с ним, как станет готовить ему завтраки, вечерами веселиться и пить апельсиновый сок, как после — намного после — будет растить с ним детей... Джеймс стал для нее человеком, который в отчаянный момент — куда более отчаянный, чем он думает, — вытащил ее из глубокой пропасти. В последний миг протянул руку, и она, поддавшись порыву, мечтая о каком угодно спасении, ухватилась за его крепкую ладонь. Она прекрасно помнила день, когда спешила в метро, чтобы поскорее вернуться домой и спрятаться от всего человечества, которое так настырно пыталось навязать ей помощь и участие. Как она ненавидела каждую минуту своего существования в этот день, как мечтала умереть, лишь бы не вспоминать, не оборачиваться назад, не просыпаться ночами с мыслью, что все сложилось вопреки планам! И вот из пелены туманности прошлого и будущего вдруг шагнул Джеймс Оруэлл. Шагнул, протянул ладонь и уверенно повел к спасению. Его улыбка ошарашила Джессику в первую же секунду, его мягкий извиняющийся тон покорил сердце, а в его взгляде заблудившегося в себе самом человека она и вовсе утонула, обнаружив отголоски собственной души. Он явно повидал жизнь, — в той самой мере, чтобы привлекать загадочностью и глубиной любую девушку — но при этом не сломился под гнетом тяжелых испытаний. О том, что ему пришлось пережить в начале года, Джессика узнала намного потом от своей сокурсницы, которая, как оказалось, неплохо знала Джеймса и до этого. Что и говорить, она, сама потерянная, напуганная неизвестностью и глубокой болью, которая подтачивала душу изнутри, мгновенно повелась на эту очаровательную улыбку и притягательные черты. Оба искали спасения от внутренних и внешних коллизий, оба мечтали о какой угодно лодке, лишь бы она умчала их прочь от необитаемого острова памяти, где они столкнулись со страшными чудовищами прошлого и зыбкими туманами будущего. Оба вцепились друг в друга, как если бы якорю срочно понадобился помощник в остановке корабля, и заручились друг друга не отпускать. Объединились на благодатной почве совместной горести. Лишь потом это чувство переросло в сильную, не такую, быть может, страстную и кипучую, но спокойную и надежную любовь. Размышляя об этом, Джессика бездумно просматривала в телефоне новостную ленту. Пустые, лишенные смысла посты яркими пятнами проплывали перед глазами, и Джесс почти совсем погрузилась в мир раздумий, а потому встревоженно вздрогнула, услышав громкий сигнал сообщения. "Наверное, Джеймс, — решила она, — опять не может ни минуты провести в одиночку по пути домой". Улыбаясь с теплотой, она открыла страницу с входящими сообщениями. Улыбка мгновенно сошла с ее лица, следом сбежали краски. По телу пробежалась предательская дрожь. Не чувствуя под собой ног, Джессика сползла спиной по стене и тяжело осела на пол. На дисплее высвечивалось лишь одно имя. Имя, которое она меньше всего ожидала увидеть. Имя, которое когда-то стало для нее великим счастьем, а после — сломало все. Имя человека, который давным-давно должен быть мертв.
