un pilota e un cittadino fantasma

Город оживал только к обеду. Часы пробили третий час, когда, обслужив еще одного покупателя, Хани передал законное место старику Юншэню. — Я слышал, сегодня вечером будет выступать джазовая певица у фонтана. Матиас говорил мне, что она хороша, приходи, послушай, — произнес Юншэнь, надевая на нос очки и с улыбкой смотря на Хани. — Помнишь, в том году два парнишки близнеца приезжали, было очень интересно. Хани только покачал головой. Кто знает, что будет вечером? Он не любил загадывать свои планы заранее: они имели свойство меняться сами собой. — Вот если бы к Матиасу и Рико в бар наконец приехало Контини Атилио, я был бы более снисходителен к вопросу проведения вечернего досуга, — он снял с крючка плетеную шляпу с широкими полями и, подмигнув старику, выпорхнул из магазина под его звонкий, чуть хриплый смех. Плотно прикрыв за собой дверь черного хода, он направился вниз по узким мощеным улочкам в сторону оживленной в это время суток площади. Солнце играло лучами в распахнутых настежь створках окон, а ветер колыхал вырвавшиеся на свободу занавески. Дорога то резко уходила вниз, то петляла между домов, превращая улочки в своеобразные лабиринты. Иногда Хани представлял, как много веков назад, здесь ходили прекрасные дамы в платьях, как тайком они подглядывали за статными сеньорами. А может и наоборот? Как-то тут, то там раздавался смех, цокот копыт и лязганье шпор и шпаг. Сейчас на этих улицах было тихо, иногда где-то в глубине внутренних дворов раздавался одинокий собачий лай или скрежет велосипедных спиц, но спустя несколько мгновений всё снова погружалось в тягучее молчание. Хани не знал почему: итальянцы всегда отличались своей темпераментностью и говорливостью, но здесь время будто замирало. Улочка снова изогнулась, и перед Хани предстал небольшой выступающий и уходящий вниз лестницей выступ — своеобразный балкон. Хани остановился и посмотрел на открывающийся вид на город внизу. В первый год, когда он приехал сюда, он был действительно очарован романтичностью этого места. Возможно, город не был таким богатым, как многие другие похожие на побережье, да и жителей было всего пара сотен человек, но была у него какая-то своя особая неповторимая атмосфера. За столько лет каждая улочка, каждый камешек на этих мостовых стали иметь для Хани особое значение, ведь все они были связаны с тёплыми, греющими душу воспоминаниями. Оборачиваясь по сторонам, он мог с легкостью вспомнить, как снимал с оливкового дерева чуть ниже по улице рыжего кота Ферденарда, который разодрал ему тогда своими лапами всё лицо. Помнил, как катал на шее еще совсем крошечного Луиджи, как тот дергал его за волосы, сидя на его плечах, и пытался дотянуться до поспевающих апельсинов. Сейчас эти апельсины закрывали половину обзора, дерево стало выше и массивнее… старше стал и Луиджи. Словно услышав его мысли, Луиджи возник из неоткуда: звонкий смех мальчишки внезапно раздался за спиной Хани, и он словно вихрь пронесся мимо него, через одну спрыгивая со ступенек и скрываясь между домами, оставляя Хани наедине с воспоминаниями. Луиджи нравился Хани, он находил его очаровательным, со всеми его милыми черными кудряшками и пронзительно голубыми глазами. Мальчик излучал радость и доброту, и за всё то время, что Хани был с ним знаком, он плакал всего раз: когда его воздушный змей, которого они делали вместе со стариком Юншэнем всё прошлое лето… улетел. Хани тогда тоже расчувствовался, настолько трогательным казался ему этот момент. Вздохнув и поправив шляпу, Хани вернулся на мостовую и продолжил свой путь. Дом за домом, улочка за улочкой, Хани погружался в самое сердце города. Постройки были всё стариннее, всё изысканнее. Вот — дом, в котором возможно жил какой-то виконт или кто-то более титулованный: на его фасаде красовались фрески с ликами святых, за высокими колоннами прятался большой высокий вход в залу, а затем в небольшой открытый двор с фонтаном по середине. Сейчас в этом здании находилась городская библиотека. Хани несколько раз заходил внутрь в особо пасмурные и дождливые дни. Стены внутри были тоже своеобразной историей города: фрески, гобелены, различные полотна местных художников с портретами рода — всё это приоткрывало завесу в то прошлое, что ещё витало повсюду в воздухе, то, о котором так любил фантазировать Хани. Ферденанд встретил его через два квартала ниже, вальяжно развалившись посреди улицы. Завидев Хани, он махнул пушистой рыжей лапой и перевернулся на бок, издав при этом тихий, немного гортанный мурлык. Когда Хани подошел ближе и посмотрел в его наглые ярко-жёлтые, чуть прищуренные от солнца глаза, кот потянулся всем телом, растопыривая пальчики, а затем наконец соизволил подняться. Он потерся о ноги Хани, обвив их своим хвостом, и громко заурчал. Присев, Хани потрепал его шерсть на загривке и почесал за ухом. — Не жарко тебе здесь, мой шерстяной дружок? — спросил он, снова укладывая кота на мостовую и поглаживая пузико. — Я собираюсь на площадь за мороженым, солнце сегодня особенно печет. Кот слегка прикусил его руку, а затем поднялся и пошел в сторону площади, как бы утягивая Хани за собой. «Пойдем, я проведу тебя, я отлично знаю этот город». Хани не стал спорить и пошел следом за Ферденардом. Они свернули с улицы в небольшой двор, где на ветру колыхалось чье-то развешанное бельё. Кот остановился у окна и что-то промурчал. Сначала тихо, потом громче. Хани перевел взгляд на окно и увидел смотрящую на кота оттуда кошку. Её он раньше не видел, но знал, что в этом доме живет семья, владеющая пиццерией у побережья, куда Хани любил ходить по выходным. Он подошел ближе и постучал в окно. Спустя несколько минут в окне появилось улыбающиеся лицо девочки лет десяти. — Привет! — произнесла она, открывая шире ставни, и кошка выпрыгнула из окна на улицу, чуть задев своими белыми лапами пушистую попу Фердинанда. — Ты чего-то хотел? Родителей нет дома, они в кафе. Хани покачал головой. — Нет, я сопровождаю этого молодого человека на его кошачье свидание, — девочка перегнулась через подоконник, проследив за тем, как Ферденард вылизывает ее кошку, и рассмеялась. — Могу ли я пойти с тобой? — спросила она, и Хани не стал отказываться. Настроение от чего-то было особенно прекрасным: внутри всё сжималось от чарующего предвкушения и расползалось тёплым чувством по животу, грея, будто обнимая. Он плохо помнил, как ее зовут, но был рад компании. Девочка, впрочем, шла молча. Её интересовали трущиеся бочками впереди них коты, чем слишком взрослый для нее Хани. Когда они дошли до конца улицы, гул увеличился и их встретила оживленная полная людьми площадь. Туристы, горожане, куда-то спешащие рабочие в фартуках. Сделав шаг, Хани чуть не врезался в пробегающего мимо него фермера с коробками, полными свежих помидоров. Тот извинился и тут же потерялся в толпе. Немного поозиравшись, Хани заметил в самом центре площади, возле фонтана, гоняющего голубей Луиджи. Прислушавшись, он различил его звонкий детский смех, и, улыбнувшись сам себе, пошел к нему. Сначала он шел медленно, но с каждым шагом, его скорость всё увеличивалась, и, когда до мальчика оставалось пару метров, Хани уже пустился в бег. Влетев в самую толпу пернатых птиц, он распугал их настолько, что те с дикими криками разлетелись в разные стороны, а Луиджи упал на попу и звонко рассмеялся. Голуби осели с другой стороны фонтана, а мальчик, быстро поднявшись, схватил Хани за руку и потащил туда. Так бы они и бегали до самого заката, будь Хани немного помоложе и не выдохшись он уже через двадцать минут. Он присел на парапет фонтана и вытянул ноги, пытаясь отдышаться. Мороженщик махнул ему рукой. — Я боялся, что сегодня ты не придешь! — крикнул Читто. — Тебе стоит поторопиться, мои запасы ограничены. Хани стер со лба капельки пота и, проводив взглядом бегущего в сторону палаццо Луиджи, поднялся. — Едва ли я могу пропустить что-то настолько важное в моем расписании, — улыбнулся он, а затем подошел к прилавку, крыша которого тут же скрыла его в тени от солнца, начав разглядывать и так знакомый ему ассортимент. — На следующей неделе поставщик привезет нам несколько новых лоточков, — проследив за взглядом Хани, сказал Читто. — Я видел документы, по ним это Орео и сладкая карамель. Хани в ответ только поморщил нос. — Я пробовал их, когда мы с женой ездили во Флоренцию на несколько дней. Не дурно, я тебе скажу. Хани улыбнулся. — Я люблю более легкие вкусы: ягоды, фрукты, ты же знаешь, — он порылся в кармане и достал несколько монет. — Я хочу в среднем стаканчике с клубникой и кокосом. — И еще одно полностью шоколадное, пожалуйста, я заплачу картой за всё, — раздалось у Хани из-за спины, и знакомая фигура появилась справа от него. — Ох, — вздохнул он, закатывая глаза. — Я думал, что такое мороженое берут только девушки, — между тем продолжил Джошуа. — Я заметил, что думать вообще не твое, — буркнул под нос Хани. Читто протянул им два стаканчика и, пока Джошуа прикладывал свою карту, Хани поспешил в противоположную сторону площади, желая как можно скорее затеряться в толпе. И, когда ему показалось, что худшее уже позади и он может выдохнуть спокойно и съесть свое мороженное, рядом снова раздался знакомый голос: — Если ты думаешь, что я не увижу в толпе твою большую шляпу и потеряю тебя из виду, то ты гораздо более глупенький, чем думаешь. Джошуа обошел его и встал перед ним. — Ты довольно милый, когда злишься, — изрек он, облизывая свою ложку. — Я нашел бы это довольно очаровательным, особенно, если бы при этом ты не огрызался. — Я бы не огрызался, если бы ты был чуточку более умным, чем тебе кажется. Хани обошел его и продолжил идти вниз по улице к побережью. Джошуа, впрочем, отставать от него не спешил. — Хани, я гонщик, а не глупый спортсмен, с моим уровнем интеллекта все в порядке, — он догнал его и чуть ли не в припрыжку бодро пошел рядом с ним. — Человек, осуждающий других лишь по роду их деятельности, быть умным по определению не может. Джошуа снова обогнал его и остановился, преграждая ему дорогу. — Я научился водить раньше, чем говорить. Так что я бы поспорил. — Надеюсь водишь ты все-таки лучше, чем подкатываешь, — ответил он, отводя взгляд в сторону, и бросил упаковку от мороженого в мусорную корзину. — Хочешь прокатиться вечером? — Ты что, серьёзно думаешь, что это сработает? Джошуа пожал плечами, а затем, подмигнув, сказал: — До встречи, крошка. Хани тяжело вздохнул.