Дитя

      Он — быстрый, прекрасный и бесшумный, даже быстрее огнестрельного. Кроме того, этот восхитительный зверь был настолько лёгким, что дух захватывало. Гладкая и удобная деревянная ручка из какого-то шикарного дерева, учитель говорил название, кажется, ятоба, оно было твёрдое, тёмно-красное, то, что нужно, лучше не придумать, изящнее не сделать. С этим арбалетом даже ребёнок управится. А он тем более. Наверняка сможет выжать из драгоценной, изготовленной вручную игрушки всё до последней капли. На пределе возможностей — вот чему его обучают, а возможности стали почти безграничными после переливания и мутации. По крайней мере, с тем, каким он был раньше, не сравнить.       Пальцем по холодной отзывчивой стали со сдержанной нежностью. Уже привычное, надёжное, смертельное оружие, ещё немного и станет почти частью тела, продолжением руки. Послушный слуга, по первому требованию вспархивающий со спины к своему хозяину. Кассета с десятью стрелами, взводить не надо, но с его нынешней точностью хватит и одной, остальные — охране, но можно и не заморачиваться, после первой ему будет наплевать на остальных, будь что будет. Но первая — точно в цель, без промаха. Он тысячи раз представлял, как заострённый металл легко входит в потемневший от ужаса и непонимания глаз. Главное, выждать момент. А уж в этом искусстве Манабу не было равных, терпеть он умел, наверное, лучше всех в этом мире.       Его пришлось выхаживать долго, муторно, но он цеплялся за жизнь так отчаянно, что у учителя не было иного выбора, как он говорил. Хайд отдал свою кровь почти не задумываясь, хотя его врач возражал, утверждал, что процедура будет чересчур мучительной для пережившего клиническую смерть, ослабленного пациента, и что этот еле живой парнишка скорее всего не выдержит болевого шока. А ещё Манабу помнил фразу «Здесь уже нечего лечить! Слишком поздно!» и уверенный ответ мелодичным, тогда ещё незнакомым, неземным голосом: «О, ты ошибаешься на его счёт. Он выкарабкается. Он сможет всё. Я таких упрямых ещё не видел». Если бы мог, мышонок бы рассмеялся. «Это вы ещё Казуки не знаете. Вот уж чемпион по упрямству, осёл, каких свет не видывал».       Не осознавая, что с ним происходит, какие иглы входят под кожу, какая жидкость смешивается с его собственной кровью, он мягко погружался в обволакивающие призрачные видения из прошлого о человеке, который долго и упорно приручал его, пробивая внутреннюю защиту замкнутости и недоверия к миру, о том, кто терпеливо ждал долгие годы, не обращал внимания на возражения и страх, не ведая, что творит. О том, кто заставил себя полюбить так, что Манабу готов был отдать за него жизнь. Он ведь даже не подумал тогда, ни секунды сомнения перед тем, как заслонить Сатоо от Сузуки, просто на автомате, лишь бы этого придурка не тронули, даже вспоминать этот безрассудный, ни к чему не приведший подвиг было больно и стыдно, а позже, когда он узнал финал истории, от бессилия хотелось ногтями царапать собственное лицо и грудь, от бесполезности — выть. Но это внутри, внешне Манабу хранил ледяное спокойствие.       Так и проходили дни восстановления, в сожалениях и туманном забытьи, где картинки из прошлого крутились стремительно, как изображения в игральном автомате. Когда вертящийся барабан судьбы остановился, Манабу был жив. Больше того, он перестал быть жалким недооборотнем: тело изменилось, окрепло, способности возросли в десятки раз, он ещё многого не узнал, не открыл в собственном организме, теперь в нём текла кровь одного из первых чистокровных вампиров. Манабу ещё не понимал, что он такое. Теперь ему предстояло обучение и поиск нового смысла жизни. Потому что тот единственный, что был в прежней, у него отобрали.       На экране снова замелькали знакомые картинки, и он вздрогнул, по спине пробежали быстрые колкие волны мурашек, а в груди новым слоем льда медленно зарастал жалкий комок боли, который прежде был его сердцем. Не снимая арбалет с колен, Манабу потянулся за пультом и прибавил громкость телевизора, выкрутил почти до максимума, чтоб послушать ещё раз и увидеть единственное лицо, которое его интересовало. Лицо его врага.       Сначала шла небольшая нарезка кадров разрушений, крупным планом — покореженная аппаратура, битые стёкла, а ещё истеричная девушка-лаборантка, которую, якобы, злодеи запугали чуть ли не до смерти, а потом — пятна крови на асфальте в знакомой подворотне у чёрного входа в то здание, у стены рядом с лифтом. Конечно, ведь трупы не стоит показывать зрителям, а сенсации хочется. Каждый раз, когда это демонстрировали по разным каналам, он ловил момент, впитывал детали. Снова и снова, по кругу, Манабу помнил форму и цвет, расположение капель, и был уверен, что знает, чья она, эта кровь. А после всегда шло интервью, которое повторяли в разных аналитических и политических передачах и в выпусках новостей уже третьи сутки. С разной интонацией и парой-тройкой вброшенных новых фактов, но по сути всё та же информация.       Манабу сосредоточенно изучал горделивого, властного мужчину с посеребрёнными сединой волосами, демонстративно придерживающего бок рукой. Конечно, там уже не было никакой раны, крови, и одежда на нём была омерзительно свежей, модной, с иголочки. Естественно, ведь он должен был выглядеть в кадре совершенным, а бледность кожи лишь подчёркивала благородство черт и изящный излом скул, очень шла к дивной величественной печали в голосе, когда Сакурай Атсуши отвечал на вопросы корреспондента:       — Нападение было ужасающим. Я потрясён до глубины души. Это в очередной раз доказывает — мы не в безопасности, как считали раньше, убаюканные периодом относительного покоя. Наша страна не в безопасности. Нельзя почивать на лаврах уже совершённых открытий, нужно двигаться дальше, защищать то, что нам дорого, силой научного гения, которым всегда гордилась Япония. Мы думали, что эти акты агрессии, эти воспоминания о войне — позади. Я сам так думал, что все те невменяемые чудовища, повстанцы, разрушающие Научные Центры, образумились, поумнели, осознали неизбежность того, что в современном мире нельзя жить не изменёнными. Это ведь естественный отбор, а не искусственный, наше сознание достигло нового уровня, такого, чтоб изменить тело, это неизбежный путь к совершенству. Но тёмные люди есть всегда, даже в самые светлые века. И они объявили нам новую войну!       Девушка-корреспондент, восхищённо следившая за каждым движением Сакурая, как заворожённая, наконец вспомнила о своих профессиональных обязанностях и, прервав пламенную речь мужчины, задала вопрос, который подсказал ей редактор в наушник:       — Сакурай-сан, простите, что перебиваю, но хотелось бы узнать подробности атаки террористов на ваш Исследовательский Центр. Много ли данных пострадало, сколько человеческих жертв?       — Это тяжёлый для меня вопрос, простите… Если бы спросили меня, я бы объявил это день Днём Траура для всей страны. Потому что кроме потерянных уникальных образцов ДНК чистокровных и нескольких погибших рядовых сотрудников, мы лишились величайшего учёного в этом поколении. Я считаю, что Сатоо Казуки был лучшим из японских генетиков и биохимиков. Он был настолько разносторонним — прикладная медицина, теоретические открытия, он столько ещё не успел… И всё же то, что он сделал для моего Центра, — бесценно. К тому же, он был сыном моего дорогого друга, это так тяжело — терять близких, — горько вздохнул он, опустив голову. — Но я ничего не смог сделать, увы. Это невыносимо. Прощание с Сатоо-сан пройдёт на восточном кладбище в это воскресенье, пожалуйста, приходите. И ещё, хотел бы воспользоваться эфирным временем в личных целях, простите. Моего сына, Уке Ютаку, похитили во время налёта. Не знаю, будут ли террористы просить выкуп, полиция сейчас над этим работает. А я хочу объявить награду за любую информацию о его местонахождении. Моя благодарность будет безграничной, а вознаграждение — щедрым.       Ведущая принялась с фальшивой заботой утешать Сакурая, а Манабу уже не слушал. Смотрел со стеклянным взглядом, сжимая арбалет так, что костяшки пальцев побелели. Сколько ни повторяй, всё равно больно.       — Ненавижу, тварь, — прорычал он вслух неосознанно, и тут же вздрогнул от ощущения чужого присутствия. Минуту назад в комнате никого не было, а сейчас к дверному косяку прислонялась хрупкая невысокая фигурка обманчиво-молодого мужчины в светлом одеянии.       — Учитель, — с облегчением выдохнул он.       — Манабу-кун, ты пока слишком невнимательный, — укоризненно покачал головой Хайд, и чёрная река волос завораживающие колыхнулась и рассыпалась по плечам, словно от лёгкого сквозняка. — Учиться тебе ещё и учиться. И разожми свой жуткий захват, я не для того подарил тебе эту стальную птичку, чтоб ты сломал её, так и не пустив в дело.       Манабу угрюмо кивнул и бережно погладил дорогое незаменимое оружие, и напоследок, ещё раз бегло осмотрев его состояние, отправил в роскошный кожаный футляр с красной тканевой обивкой, где хранились запасные части к арбалету, а ещё в потайном отделении был спрятан набор капсул-пузырьков разного предназначения, содержимое которых добавляло стрелам богатый ассортимент жутких эффектов. Зелья могли усыпить жертву, обездвижить, продлить или ускорить её страдания, диапазон — на любой вкус и случай. Это тоже подарил Хайд, но велел пока не экспериментировать с химией. Он считал, что Манабу ещё не достаточно восстановился и не готов к бою.       — Послушай, надеюсь, ты понимаешь, что эти похороны — ловушка? Туда идти нельзя ни при каких условиях. И ещё… — вкрадчиво начал он, но новообращённый юный вампир нетерпеливо оборвал его речь:       — Я знаю, что вы скажете, и не изменю своего решения.       — Манабу, — Хайд приблизился, ступая так мягко и хищно, его походка в очередной раз заставила усомниться в земном происхождении учителя.       Сколько мышонок ни видел его в обычной жизни — в быту, на тренировках и на Арене, — он всё никак не мог поверить, что двигаться так божественно может кто-то с этой планеты. Его жесты, мимика и поступь завораживали, пугали и вызывали уважение. Мужчина присел с ним рядом на край кровати и нахмурился, словно бы обдумывая то, что сейчас скажет. Так они недолго посидели рядом под монотонное брюзжание, доносящееся из телевизора, в лучах неуместно, раздражающе яркого солнечного дня в светлой небольшой спальне, которая теперь принадлежала Манабу. Оба невысокие, худощавые, внешне кажущиеся слабыми, но на деле очень сильные. Хрупкость плеч, запястий, прозрачность кожи и при этом оба — прямые, не сгорбившиеся, не сломавшиеся. У каждого было много страшного на пути, но они не сдавались. Хотя Хайду очень не нравилась задумка Манабу, всё-таки он привык мыслить более продуктивно.       — Месть — это неподходящая цель для жизни. Ты уверен, что хочешь именно этого?       — Да. Месть не подходит только тем, у кого есть ещё хоть что-нибудь, за что зацепиться. А у меня кроме неё ничего не осталось. Если бы не возможность отплатить за смерть Казу, я бы, наверно, проклял вас, Хайд-сан. Лучше бы я сдох там, в луже, раз всё было напрасно. И чего прыгнул, и что это дало? Без меня его всё равно убили. И я знаю, кто. И вы знаете, что это не повстанцы. Ложь, наглая и мерзкая. Всё — Сакурай. Казуки помог сбежать этим образцам, друзьям помог, ну что за беспросветный тупица! — обречённо вздохнул юноша.       — Ладно. Раз месть спасает меня от твоего жуткого проклятия, так и быть, — мягко усмехнулся чистокровный, — но сейчас ты в очередной раз пообещаешь мне, что не будешь делать ничего один, необдуманно и не посоветовавшись со мной. Иначе шанс на успех твоей миссии будет равен нулю, надеюсь, ты хоть это понимаешь.       — Понимаю, — серьёзно кивнул Манабу, — и обещаю. Я не буду спешить. Главное — результат. А ещё я подумал, мне нужно усилить навыки ближнего боя, хотя арбалет и в ближайшем радиусе неплох. Но я хочу ножи. И тренироваться больше! Я не настолько слаб, как считаете вы с вашим докторишкой.       — Ладно, будут тебе ножи и уроки, ребёнок! — рассмеялся чистокровный, потом шутливо погрозил пальцем. — А сейчас иди покорми и выгуляй Корона, в девять на стрельбище, а в десять на Арену. Управишься? Время пошло.       — Управлюсь, — усмехнулся Манабу, застёгивая замки и ремни на футляре с арбалетом.       Когда вернётся, он снова достанет свою автоматическую многозарядную стальную птицу и закинет заплечный ремень, хватит и трёх минут на сборы, а пока пусть подремлет ещё немного на своём красном ложе в предвкушении мести. ***       Первым шок вызвала ненормальная, неестественная тишина. Густая, вязкая, как клюквенный сок, но совершенно пресная, выстилающая ушную раковину страшным, бархатным, неживым отсутствием звуков. Точно мир закончился, замер на паузе, как в фантастическом фильме, а главный герой обречённо бредёт по мёртвому городу, оглядывается по сторонам и недоумевает, как же это произошло. Прохожие застыли, как их собственные фотографии на надгробиях, машины не двигаются, даже птицы висят в воздухе с распахнутыми в ужасе крыльями. И только он один плывёт через океан молчания, сначала не спеша, а потом всё быстрее, быстрее, прибавляя ход с каждым шагом, задыхаясь в панике, в надежде найти хоть кого-нибудь выжившего в этом вакууме.       Следующее, что понял Казуки — он ошибся. Всё не так, как подсказывала изначальная иллюзия. Звуки всё-таки не исчезли, они продолжались, и громкость нарастала: мерное жужжание аппаратуры, едва слышно бьющаяся в окно ветка, а ещё тихий монитор сердечного ритма. Причём на краю сознания машинально проскользнуло профессиональное замечание: «Занятно, брадикардия. Где-то тридцать ударов в минуту, даже, может, меньше, удивительно! Очень медленно, надо же, интересно, давно ли он так? Если да, то внутренние органы больного наверняка повреждены, как, возможно, и головной мозг. Красота! Коматозник? Есть пара идей… Наверно, понадобится кардиостимулятор. Ах, руки чешутся посмотреть!» И вот оно! Руки — он не чувствовал их, как и всего тела. А обманчивое ощущение тишины было просто смещением восприятия другого необычного обстоятельства — не было боли. Вообще.       Столько лет ни дня не проходило без того, чтоб какая-то из травм не напомнила о себе настоящими или фантомными спазмами, россыпью острых ассоциаций, резью в висках. Ему всегда что-то мешало, и это стало привычным дефектом его несовершенной человеческой оболочки, неизбежный минус, с которым Казуки однажды смирился и просто перестал замечать. Боль была всегда, но не теперь. Отсюда и вакуум, как будто что-то важное пропало, кусок из паззла обыденной жизни, и картинка рассыпалась. Сатоо был словно оглушённый после обстрела, как контуженный, и хотя видеть и слышать он не перестал, но другие ощущения полностью пропали. «Как же так? Невозможно!» — ошарашенно думал он, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь. Но ничего не выходило, он не мог ни повернуться, ни ощутить на коже лёгкие колебания температуры или движение воздуха. А когда Казуки сообразил, что пульс, который он слышит, принадлежит ему, испугался ещё больше. Испугался и вспомнил сквозь смутную сизую пелену ирреальности поток образов: отъезжающая машина, выстрелы, шикарные до невозможности, глянцевые ботинки Сакурая, и свой вспаханный пулями живот. Тогда он зажимал кровоточащее изуродованное мясо, это не было сном или игрой воображения, соответственно, Сатоо Казуки должен быть мёртв, ему казалось, эти раны были несовместимы с жизнью. Ну или хотя бы сейчас ему должно было быть очень плохо, просто невыносимо. Ни одно лекарство не способно затуманить, сгладить подобное, однако что-то сгладило и заглушило. «Мой болевой порог взорван, как удобно», — попытался усмехнуться учёный, но мышц лица точно не существовало.       Он так и не понял, удалось улыбнуться или нет, разум парил воздушным шариком в больничной палате на высоте койки, под немного странным углом освещая белую простынь и очертания тела под ней. Это было его тело, но как будто со стороны. Так продолжалось мучительно долго, а, может, и не больше нескольких минут. Сатоо мысленно бился в несуществующей клетке, пробовал все известные ему способы взять своё тело под контроль, перебирал все известные методики реабилитации после травм, но ничего не подходило. Это было похоже на совершенную тюрьму без выхода, потому что в ней не существовало ни стен, ни замков, а значит, ключа не найти, и побег невозможен. Во время очередной попытки собрать волю в кулак и пошевелить пальцами, обессиленный, разочарованный взгляд нащупал на стене напротив камеру. Красный, мигающий, заинтересованный огонёк говорил о том, что сейчас за ним пристально наблюдают. И тогда Казуки рассмеялся. Так жутко было не чувствовать рта, но слышать, как из него вырывается хохот, надорванный, больной. Исследователь сам стал объектом исследования, от этого стало смешно до чёртиков. А ещё он знал, что смех этот человек точно не проигнорирует, придёт.       Конечно, пришёл. Дверь в палату распахнулась очень тихо, но сейчас любой невнятный шорох обрушивался на него грохочущей Ниагарой, поэтому появление бывшего опекуна, любовника и покровителя, который столько лет был его персональным адом, личной камерой пыток, не осталось незамеченным. Он очень изменился с последней встречи, внешне — стал мягче. Новая белоснежная мантия, не строгий костюм, а трикотажное модное одеяние с рваными краями и хромированными пряжками на бесчисленных тонких ремнях, всё это делало его образ более молодым и ярким. Но внутренне в Сакурае Атсуши что-то сдвинулось. Казуки сразу заметил неукротимый огонёк чёрного безумия во взгляде, раньше его скрывала тонкая, но непробиваемая ледяная броня, теперь же это сумасшествие стало вырываться на свободу, отчаянно требуя к себе внимания. И этот новый монстр, кажется, был страшнее предыдущей холодной змеи. Бешеную кобру не сдерживало ничего.       — Очнулся? — Сакурай не ждал ответа, вопрос был задан бегло и равнодушно, словно он только хотел проверить реакцию.       — Похоже на то. Хотя я предпочёл бы куда более приятное общество чертей в пекле вашему, Сакурай-сан, — удивительно, но слова давались легко, голос немного подрагивал, возможно, связки тоже были повреждены, или просто в горле пересохло от волнения, понять это он был не в состоянии, потому что для него ни связок, ни горла просто не существовало.       — Увы, я предполагал, что благодарности не дождусь, — мужчина подошёл к монитору и стал внимательно изучать на нём показатели. — Наверное, придётся ставить кардиостимулятор. Но я разберусь.       — За что благодарить? За что я мог бы вас благодарить? О, мне даже интересно! — с жаром произнёс Сатоо, старательно пытаясь передать приказ своим, словно бы отсутствующим, губам растягиваться в улыбке так широко, как только возможно.       — За твою шкуру для начала, мальчик, — Сакурай присел на стул рядом с койкой и увлечённо разглядывал его, Казуки даже показалось, что глаза того горят каким-то диким, нездоровым восхищением.       — Вот уж спасибо, особенно за то, что я её не чувствую, шкуру эту.       — Ну, частично это твоя вина, Казуки, ты очень старался испортить себя, разрушил все мои планы. Мало того, что выпустил образцы, так ещё и нырнул под пули. Пришлось собирать тебя по кусочкам, а на это был способен только лучший хирург страны.       — О нет, только не говорите мне, что вы сами…       — Частично. Я всё-таки давно не практикую, пришлось воспользоваться помощью ассистентов из нашего хирургического отделения. И к тому же я тоже был ранен.       — Ах да, Ютака постарался. Что ж не дорезал-то… — сплюнул Сатоо с ненавистью.       — Ты слишком груб для того, кого я, превозмогая боль, несколько часов оперировал этими вот руками.       — Это так трогательно, Сакурай-сан! — новый приступ сухого сдавленного смеха разорвал мирную тишину палаты. — Конечно, вы не могли упустить шанса покопаться в моих внутренностях «этими вот руками»! Надеюсь, не сильно возбудились.       — Дерзкий, непослушный мальчишка, — почти с нежностью произнёс Атсуши и погладил Сатоо по предполагаемой щеке. Внутренне исследователя выворачивало от прикосновений, но, к счастью, он их не чувствовал. А мужчина продолжал, неспешно проводя полукруг большим пальцем по скуле Сатоо: — Как тебя вообще угораздило додуматься до такого бреда? Отомстить за свою уродливую мышь? Защищать кого? Это отребье Широяму? Выпускать из нашей лаборатории ценнейшие образцы, туда, в мир, где никто не знает цены этим детям, Таканори и Койю, где они сами не знают себе цены. Совершенно нерационально. Мне даже в голову не приходило, что ты можешь додуматься до подобного идиотизма.       — Рад, что смог удивить вас напоследок. Вы мне не поможете ещё разок? Может, выдернете вон ту вилку из той розетки и завинтите колёсико на этой чудесной капельнице? Думаю, с меня хватит. Тошно слушать… Я даже не понимаю, как я вообще могу слышать и говорить.       — Я тоже поражён, организм функционирует просто на пределе возможного, неподражаемо. Я всегда говорил, что ты — чудо, мальчик, но ты этого не ценишь, никогда не ценил и не берёг. И теперь о твоей безопасности и правильном функционировании позабочусь я. На самом деле, я пришёл попрощаться, увы, побеседовать нам больше не удастся. Не в таком формате. Я проверил все показатели, мы ещё сравним данные, но на это уйдёт не больше пары часов, и можно будет приступить к операции.       — К какой? Что за эксперимент вы запланировали со мной в качестве лабораторной мышки, Сакурай-сан?       — Ты действительно хочешь знать? Зачем, мальчик? — и мужчина сделал нечто совершенно неожиданное: склонился к Казуки и бережно трепетно прижался губами к его бесчувственным губам, даже закрыл глаза от нахлынувшего чувства теплоты к этому неизбежно уходящему в прошлое ребёнку. — Больше этот ротик не будет язвить, и я заранее скучаю. Так зачем?       Если бы Сатоо смог, сейчас он бы сделал то, чего не делал никогда — ударил в ответ. Но по жестокой иронии развития событий, именно когда нашлись силы изменить ситуацию, тело его не слушалось, поэтому этот поцелуй ударил в самую глубину, как гипер-насилие, он показался омерзительнее всегдашнего извращённого секса, грубее любого скальпеля из любимого красного чемоданчика Сакурая. В Казуки будто с силой воткнули все лезвия Атсуши сразу. Минуту спустя Сатоо всё же выдавил из себя:       — Знаете, Сакурай-сан, белый цвет… он не идёт вам, вы — как потерянный, не с той стороны доски, словно заплутали. Меняйтесь, возвращайтесь к своему естеству. Чёрное — это ваше. А белое оставьте другим, более добрым и честным.       — Что это? Мой мальчик бредит или философствует? Что, впрочем, почти одно и то же. Ваши с Ютакой вечные шахматы здесь не очень-то уместны.       — Как скажете. По-моему, они уместны всегда и всегда помогают оценить ситуацию. И всё же ответьте, мне интересно, какую участь вы заготовили для меня, что это за опыт такой? Я учёный. Это любопытно, Сакурай-сан.       — Ну, тогда сам поймёшь, зачем ты мне нужен, Казуки. Третья составляющая. Я всегда это планировал, но не знал, что достигну результатов так быстро, думал, пожинать плоды будет уже Ютака. Но это ничего, я его верну, и всё будет просто идеально. Просто сейчас нет времени на поиски, благодаря Такашиме удалось сделать резкий прорыв в работе. Но ты чуть всё не угробил, мальчик.       — Всё — это себя? — Казуки резко выдохнул в очередной попытке засмеяться, но не смог этого сделать, что-то мешало.       — Да, мне мало просто силы и бессмертия, оборотни и вампиры лишь часть программы доминирования. Что такое крепкое тело без головы? В Ветхом Завете была история про мальчишку, который убил Голиафа благодаря своей ловкости и уму. Стратегия — вот оно, главное, процессом нужно управлять. Поэтому третья ветвь, над которой работал Ясунори, была так важна. Пробуждённые были созданы для этого, хотя слишком быстро ломались. Ты, Казуки, всегда был моим Давидом, твой разум — то, что мне нужно для завершения системы.       — Нейроинтерфейс? О боги, да вам просто нужен был удачный процессор с хорошей скоростью, это даже смешно, я как какая-то жестянка…       — Не «какая-то», ты всегда себя недооценивал. Дело не только в скорости, хотя ни один процессор не способен обработать столько информации, сколько способен мозг Сатоо Казуки, когда я ему немного помогу. Машина неспособна просчитывать все возможности, а твоё сознание учитывает все, даже самые глупые и нелогичные, варианты. Мне нужна система слежения и прогнозирования событий лучше и совершеннее Миранды, не допускающая ошибок и просчётов. Если бы я озаботился этим пораньше, никакого побега не случилось бы, потому что и эта возможность была бы заранее предугадана, а механизм защиты отлажен. Мне и правда жаль, но, увы, твоё тело придётся отключить, но разум, разум будет работать. Он — само совершенство, Казуки…       — О да, вам жаль, конечно же… Столько комплиментов, я прямо теряюсь… Вы встроите в меня кремниевый чип и используете белки для соединения?       — Совершенно верно, даже сейчас ты быстро находишь решение. А когда мы подключим тебя к компьютерной системе, скорость возрастёт в сотни тысяч раз, может, даже больше, скоро протестируем. Всё уже готово.       — Сгораю от нетерпения. Только знаете что, Сакурай-сан… Если моё тело в порядке, а вы просто нарушили связи передачи сигналов к отдельным мышцам, то хочу дать вам один совет. Напоследок.       — Давай, мальчик, я обязательно им воспользуюсь. Слушаю очень и очень внимательно.       — Вот вам мой прогноз. У вас есть два варианта. Первый и лучший: избавьтесь от меня, убейте. Если вы этого не сделаете, вы проиграете.       — Какая самонадеянность, Казуки-кун, это глупая провокация, а не прогноз, — разочарованно покачал головой мужчина.       — Можете думать как вам угодно. Но это я по доброте душевной вам говорю, правда. Иначе не завидую участи вашей и вашего проекта. Но можете опробовать второй вариант: охраняйте получше мою бренную тушку. Потому что теперь всё, что я хочу — это вашей смерти. Даже если удастся полностью подключить мой мозг к системе, подсознание отключить вам не под силу. Если будет хоть крохотный шанс, моё тело выполнит своё желание. Рядом окажется пушка — я застрелю вас. Шприц — воткну в глаз. Скальпель — в сонную артерию. Руки будут скованы — перекину цепь вам на шею и задушу. А если у меня не будет ничего — перегрызу вам глотку, Сакурай Атсуши.       Ответом ему была тишина, уже не вымышленная, настоящая, сердечный ритм и биение ветки в окно сливались и таяли, уплывая под больничный потолок, они становились всё приглушённее и мягче. Откуда-то Казуки знал, что это ветка какого-то редкого дерева, нездешнего, не японского, и название он знал, просто забыл, оно ускользало и не хотело ловиться, не даваясь губам и мыслям, только почему-то это было важным. Твёрдое, тёмно-красное, упрямое дерево, такое же, как глаза мышонка.       Строгое лицо Сакурая таяло в палате водянистым пятном медовой акварели. Белое на белом, а ветка билась уже беззвучно, и там, где она была, по ту сторону отключающейся реальности Казуки, виднелся только синий прямоугольник, весь в рваном кружеве быстрых облаков. Сквозь дыры в небесах на землю лилось сияние довольного солнца, которому было плевать на происходящее в миллионах окон внизу. Ведь для солнца история не заканчивалась на точке и на странном всплеске в кардиограмме.