Дитя

      Круги по воде расходятся шире, трещины по стеклу ползут в стороны. Всего лишь одна маленькая первопричина — брошенный камень рождает сотни вариантов последствий. Для того, чтобы человек чувствовал себя счастливым, нужно обратное, почти невозможное. Надо, чтобы круги сошлись в центре, а полосы расколотого стекла втянулись, зажили в одной точке, словно на обратной перемотке. Необходимо совпадение целого ряда условий, причём для каждого они свои. Кому-то хватает простых, незатейливых радостей, кто-то умеет получать удовольствие от неосязаемых, духовных даров, другим же для сколько-нибудь близкого к удовлетворению состояния требуется полный вагон меркантильного дерьма, власть и деньги.       Этому мальчику было суждено стать камнем, брошенным в голодное озеро. Его семья была из тех, последних, кому нужно было всё или ничего. Власть, деньги… И они всё равно не были счастливы, не могли насытиться. Тёмная, чужая вода засасывала ребёнка, втягивала в себя, как болото или зыбучий песок, а круги на поверхности расходились всё дальше, бесконечно и циклично, снова и снова, не утихая, не исчезая, не стремясь в стороны берегов. Берегов просто не было.       Идеально и статусно, так, чтобы было основание гордиться хотя бы на людях, щегольнуть перед чужими, ведь так принято, так положено, раз тебе выпала великая честь быть рождёнными именно этими людьми. Частные школы, внеклассные занятия всем, что можно было впихнуть в отпрыска: от плаванья до чайной церемонии, от иностранных языков до кендо. И так день за днём, год за годом, бесконечная борьба в агрессивной среде, непосильное для хрупких детских плеч давление и порицание за любую вольность или «неправильную» мысль. И ему ничего не оставалось, как плыть по течению до тех пор, пока собственное внутреннее «я» было в силах это выносить.       Таканори с самых ранних лет, сколько он мог себя вспомнить, всё казалось неправильным и чужим, хотя вроде бы должно было быть наоборот. Полная семья, уважаемый род, достаток, и всё, чего бы ты ни пожелал, будет твоим. Но, к сожалению, это касалось лишь материальных вещей, а позже и вовсе оказалось, что и они не все одинаково «полезны» для глупого подростка, которому ещё рано решать за себя. Младший Мацумото понуро слушал нравоучительные лекции отца о том, насколько муторны в уходе и бесполезны собаки, тем более такие, чуть ли не декоративные, после чего односложно соглашался, делая про себя очередную безрадостную пометку, запирался у себя, садился у окна и долго думал о том, что же пошло не так. Главная ошибка была сделана давно, в самом начале, ещё при появлении на свет. За какие грехи ему досталось всё, о чём так мечтают многие? Ведь в расплату за эту внешне идеальную мечту ему не перепало ни теплоты, ни любви.       Когда ему было тринадцать, а жизнь уже перевалила за отметку «ужасно», он впервые задумался о побеге из дома. Из затеи, конечно, ничего не вышло, перехватили ещё до вокзала и вернули обратно в их богатый, шикарный дом, в его персональную платиновую клетку с толстыми прутьями. После была запоминающаяся взбучка и запреты на всё, что только можно, учебная нагрузка возросла раза в два, отчего мальчик падал на кровать и забывался мертвецким сном, едва голова касалась подушки. Первый раз, второй. Тогда это и случилось впервые. Странное, тонко звенящее в дальнем уголке сознания чувство дежавю. И было невозможно понять, с чем оно связано и откуда исходит, он просто знал, что собственная невероятно скоростная техника засыпания что-то ему напоминала, возможно, кого-то, но ничего более конкретного вспомнить не получалось.       С тех самых пор подобные ощущения посещали его не раз, по самым разным поводам и в различных ситуациях, даже банальные бытовых хлопоты, особенно когда Таканори видел или делал что-то впервые, заставляли содрогаться от чувства вторичности. Одним из таких случаев, самых ярких, стал первый поцелуй. Пятнадцатилетний и вроде бы неопытный, он совсем не волновался, а когда заветное расстояние между своими губами и губами девчонки напротив было преодолено, его талант и сноровка удивили не только юную особу, но и самого Таку. «Я уже когда-то делал это, я помню», — долбило в черепную коробку в ритме взбесившегося сердца. Это не могло не пугать.       Чем дальше, тем страшнее. Проблемы нелюбимого, угнетаемого ребёнка в семье отступали на второй план на фоне причуд собственного разыгравшегося отклонения, в котором ему так часто казалось, что почти всё, окружающее его, было не в новинку. Сперва просто действия и впечатления, но чуть позже даже лица, фильмы, книги, музыка — всё стало призраками прошлого, которого он не помнил, которого у него и не было по идее, разве что в прошлой жизни, только факт оставался фактом: повторение. Тугой кокон продолжал затягиваться.       Всё случилось, как и положено, в самый непримечательный, самый скучный и заурядный день. Календарь утверждал, что было воскресенье, наконец-то выходной, который на самом деле являлся таковым для Таканори, из которого не уставали пытаться сделать гения. Можно было просто побездельничать у себя в комнате, закрыться от всех и вся, сесть у окна и думать, думать, думать. Когда-то, не так уж и давно, в такие периоды передышек он грыз себя по совсем другим причинам, ставшим теперь неважными. Родители, давление, принуждение, большие ожидания — какая же это чепуха по сравнению с тем, что творилось у него в голове сейчас. Иногда Мацумото ловил себя на мысли, а не сходит ли он с ума, может быть, отец был прав, и его склонность фантазировать ненормальна, как какая-то патология, которая в итоге дала неутешительные результаты, и пора вынести вердикт «болен». Вслед за подобными измышлениями приходило очередное мистическое воспоминание о том, что он действительно болен. Больницы, стерильные кабинеты, белые халаты и врачи, всё это казалось слишком знакомым, будто вчера случившимся. От абсурдности хотелось смеяться, долго и истерично, навзрыд, чтоб до слёз. Он никогда не мог похвастаться крепким здоровьем, но и в больницу почти не ходил, врачи приезжали к ним домой, а те немногие разы, когда он всё же проходил обследования с использованием громоздкой, стационарной аппаратуры, не имели ничего общего с «воспоминаниями».       И в то знаковое воскресенье Таканори по обыкновению устроился у любимого окна, предварительно достав из подобия тайника купленную тайком от отца книгу, из тех книг, которые тот считал мусором и пустой тратой времени, не одобряя подобный выбор сына, а по сути — запрещая. Не сказать, что Мацумото сильно любил читать, ему вообще было не по нраву всё, что связано с учёбой, и эти книги он таскал домой скорее в знак бунта, как то, к чему тянуло из-за запретности. В конкретно этой его привлекло название, словно сквозняком обдало, стоило увидеть её на полке. Западная, вроде что-то про книги, даже смешно — книга про книги, это должно было скорее отпугнуть, а не привлечь, но он понял сразу — она ему нужна.       Главы фантастического романа проглатывались одна за другой, так быстро Таканори не читал никогда, его охватил какой-то истеричный запой. Стоило достичь середины, фонтанируя изнутри паникой от безумного осознания, что может без проблем дорассказать её до конца, он решил убедиться: открыл последние страницы, прочитал, хлопком закрыл аккуратный томик и отправил его в другой конец комнаты метким броском, аккурат в висевшую на стене рамку с какой-то бессмысленной грамотой, уже и не вспомнить за что, он не смотрел в её сторону много лет.       Как ни странно, после испытанного ужаса и нелепых объяснений за устроенный микро-погром, в висках пульсировала лишь одна мысль: «Всё это не то, чего я хотел». Плыть по течению больше не путь, вязнуть в песке и тонуть в болоте — не выход, сидеть на месте и тихо умирать, слетая с катушки, совсем не то, ради чего он родился. И вопросы о наслаивающихся, диких воспоминаниях о «прошлом» только множились. Таканори нужны были ответы.       В то же воскресенье под вечер случился скандал. Уж он постарался сделать свой уход эпичным и грандиозным, чтоб навсегда запомнили того, кого чуть не похоронили, кого хотели посадить на цепь и кормить с руки, чьё время безбожно тратили, принуждая к тому, что было лишним для него. Впрочем, где-то Така допускал, что и сам неправ. Неправ в том, что позволил и так долго терпел. Идеальной семьи не случилось, прекрасного сына не выросло, что ж, так бывает, промашка, ошибка, ну и ничего, ну и ладно. Про себя Таканори зачеркнул пункт «любящие родители» в тот момент, когда переступал порог уже чужого дома с разбитым в кровь носом в сторону улицы, как будто где-то глубоко внутри него имелся список всего, чего он когда-то очень хотел, но не имел, и решил попробовать. Да только с этим вот не вышло, значит тоже к чёрту.       После стало легче. Не в плане жизненных удобств, конечно, но чувство, что вырвался оттуда, куда сам себя и загнал, не оставляло ни на секунду, и оттого он внутренне ликовал. Это была свобода, суровая и жестокая, но свобода. В своём новом положении вольного неумехи, с головой которого, вероятно, не всё в порядке, Таканори впервые ощутил, что вот он и наметился, правильный искомый путь. Чернильная гладь озера словно застыла, круги замерли, лишь слегка подрагивая на месте, ну и ладно, что кнопка отмотки к точке абсолютной целостности и счастья всё ещё не работала, первый шаг был сделан.       Несомненно не всё в происходящем вокруг навевало шизофреничные приходы «это я знаю, это я делал, это я видел». Например, чувство голода оказалось чем-то новым и изматывающим, незащищённость — тоже, будто потерял кого-то очень ценного, то самое плечо поддержки, опору. Ничего подобного в этой жизни у него не было, никаких друзей, а про родителей и говорить нечего, их можно было сравнить разве что с раковой опухолью, но никак не с поддержкой. Мацумото старался не акцентировать внимания на подобном, другого выхода просто не было, он отдавал всего себя на задачу, ставшую первичной, — вспомнить. Что именно он должен был восстановить в своей памяти оставалось загадкой, в руках были лишь хаотичные фрагменты, кусочки чего-то, что просто не могло не собраться в целое в финале. Решимости у чуть ли не бомжующего, барахтающегося парня было не занимать, а больше ничего и не оставалось.       Всё, что у него было — крохотная комнатушка в каком-то многоквартирном общежитии, больше напоминавшая гроб, чем достойное жилище, несколько книг, немного шмоток и одни кроссовки, которые он носил в любое время года, втайне молясь кроссовочному богу, чтоб тот сохранил им жизнь еще на ближайшие пару лет. Работа была, паршивенькая, но всё-таки деньги. Пережив несколько полуголодных недель, он устроился продавцом в комбини, банальнее некуда, но хоть на еду хватало. А ещё его тянуло к необъяснимым вещам: почему-то он зависал у витрин с кожаными перчатками, жадно облизываясь, будто это были не бесполезные аксессуары, а вкусный большой стейк. Любовался шикарными тачками, хотя раньше не замечал за собой особенной тяги к автомобилям, только распонтованные иностранные модели вроде Мустангов вызывали щемящее чувство тоски и желания обладать. Особенно красные модели нравились. Таканори даже внутренне смеялся над пошлостью своих авто-фантазий, но сама страсть никуда не пропадала.       И вот однажды случилось нечто поворотное, маленькая мелочь: он застыл перед телевизором в большом торговом центре, который показывал какую-то музыкальную передачу. Сначала его привлек драммер, барабанная установка невероятно притягивала, напоминая надёжную и в то же время воздушную сверкающую крепость, поражала своим превосходством над остальными инструментами — центр мелодии, её сердце. Таканори любовался группой, которая была на редкость хороша, и вдруг подумал: «Нет, не барабаны, точно… Он говорил петь… Попробовать петь». Кто говорил, Мацумото вспомнить не мог, как ни пытался, ловились только странные обрывки, вроде длинных чёрных волос и белого одеяния в пол. «Какая-то девушка? Нет, это точно был мужчина». Так и зародилась эта безумная идея, подгоняемая мороком несуществующего прошлого, после чего он решил целенаправленно двигаться в её сторону. Музыка. Его забрала музыка.       Путь был долгим и тяжёлым, выматывающим, и он уж не мог сосчитать, сколько раз падал и поднимался. По какой-то иронии началось всё именно с барабанной установки, пробиться к микрофону получилось не с первого раза, но и это уже было успехом. Таканори больше не был Таканори, он стал Кирихи, и это тоже невидимой нитью связывало его с тем безликим приведением, мягко шепчущим по ночам о его предназначении. Раз, два, всё мимо. Одной чётко поставленной цели оказалось недостаточно, было что-то ещё, без чего движение не только вперёд, но и ввысь становилось невозможным. Механизм не работал без важных деталей, найти которые удалось не сразу.       Первое время Таканори даже начало казаться, что страшные наваждения отступают, его персональные области тьмы мало-помалу освещались светом безумной, страстной и самоуверенной мечты. Лишь голос далёкого советчика, пустивший в его сознание мысли о сценическом будущем, звучал всё громче и увереннее день ото дня. И Така верил, Така старался. Или, быть может, он просто начал привыкать к собственным особенностям, сам толком не мог разобраться в причинах короткой передышки.       Всё встало на свои места с Его появлением. Резко, как мощный удар под дых, иначе и не скажешь, будто кто-то в голове наконец-то убрал палец с удерживаемой годами пружины, которая выстрелила, больно царапнув, но вслед за болью пришло долгожданное расслабление. Этот парень выглядел ужасно и смешно, Мацумото даже перекосило от чудака в гавайской рубашке с перекинутым через шею полотенцем, и волосы эти отвратительные, выжженные краской до состояния соломы, а в довершении, что оказалось самым убийственным, его улыбка. Та самая улыбка, полная дружелюбия и дурашливости, такая располагающая, что хочется улыбаться в ответ. Безвкусного блондина звали Акира, но он мог бы и не представляться, ведь Таканори и без того был в курсе. Сузуки Акира. Тот самый, которого он без сомнения знал очень давно.       Это было похоже на ядерный взрыв, сразу же вслед за взглядом: невероятно длинное кино, которое пронеслось меньше чем за минуту. Всё, он вспомнил абсолютно всё, до таких пугающих деталей и подробностей, столько на одной фантазии просто не придумаешь за раз. От неожиданности и шока его едва не стошнило прямо на пол второсортного клуба, где он сдетонировал. Губы повторяли беззвучное «тупой босс», пока Мацумото старался свести концы безумия воедино и сделать хоть какой-то вывод. Прошлая жизнь? Настоящая реальность? Выдуманная реальность? Таканори чувствовал, как с каждым мгновением он одновременно и разделяется, внутри него рождалась или, возможно, пробуждалась другая личность, выросшая в других условиях, на другой почве, и в то же время он обретал целостность, словно срастался. Каково это: тяжелеть и обретать лёгкость пушинки одновременно? Смог, вспомнил, выполнил. Всё кончено.       Ничего не было кончено, скорее наоборот — новое начало. Очередное, но на этот раз гораздо правильнее всех прошлых. Пусть привыкнуть к двойственности получилось не сразу, да и как к такому вообще привыкнуть? Но время — лучшее лекарство. Или просто наконец-то выработалась привычка, неважно.       Вскоре он перестал быть Кирихи, и появился Руки. Следы Мацумото Таканори, не заживавшие в прошлом нём, полностью затянулись. Руки, таким было его новое имя. Проведённая граница была сплошной, пёстрой и чёткой, не переступить, и он чувствовал, что так надо. Пускай тот он, другой Таканори, воспоминания которого оборвались на шуме моря и сильных руках, покоится там, на другой стороне, он не хотел его тревожить.       Дело оставалось за малым: собрать все недостающие «детали», чтобы дробящая всё на своём пути махина заработала в полную мощь. Задача не была слишком сложной, ведь он чётко знал, кто ему нужен, и это не было просто перечнем необходимых качеств, ему нужны были конкретные люди, внешность и имена, сплошная конкретика, не заменить. И они находились, как ценнейший клад, по одному, бережно и аккуратно, обретая свои новые имена. После Акиры, ставшим Рейтой, пришли Юу и Койю, ныне Аой и Уруха, последним был Ютака, самостоятельно назвавшийся Каем. Когда команда была объединена, Таканори почувствовал долгожданное движение вспять: трещины медленно, но верно поползли в центр, стремясь заживить рану прозрачного, хрупкого стекла.       Дальше пошло по накатанной, методом проб и ошибок, на прочном фундаменте непробиваемой упёртости и силы, которую Руки черпал каждый раз уже у другого окна, в то время как за спиной на смятых простынях лежал тот, кого когда-то подпустил к себе другой он, другой Таканори в другом мире. Оказалось, что плоскость действий не так уж и важна, всё повторялось, подобно неизбежному катаклизму — не спастись, если не успел укрыться. Да и не больно-то хотелось.       Года летели всё быстрее и быстрее, не угнаться. И за ними было не угнаться. Заряженный лишь одной пулей в барабане револьвер всё равно рано или поздно выстрелит, нужно лишь продолжать крутить, шансы не так уж и малы. Они крутили — они рванули. Лучшего развития событий и придумать было нельзя, так ли много людей добивается воплощения в жизнь своих самых безумных мечтаний? А он смог, добился, иногда буквально головой о монолитную преграду, до кровоточащих ран. Цели всегда оправдывали средства. Мацумото был почти готов к счастью, и Руки очень старался довести его без потерь.       В конце концов, он дошёл до того, что каждая, даже самая безумная, идея принималась на ура, воспринималась с восторгом, любое пожелание становилось реальностью по щелчку. В веренице спешащих вперёд суток случалось не раз забыться, вкручиваться в происходящее с такой непоколебимой верой в его закономерность, но после таких временных забвений Таканори неизменно возвращался к мыслям о щекочущих отголосках своих «других» воспоминаний. То, что не бросалось в глаза поначалу, но стало очевидным на тропе к зениту славы. Излишняя идеальность, прямо-таки до фальши. Чего бы он ни захотел, всё тут же исполнялось и давало плоды. «Не верю», — всё чаще думал он с иронией.       Руки даже начал экспериментировать, просто чтобы проверить и убедиться, что просто кажется. Отнюдь, не казалось. Словно весь мир желал ему угодить во что бы то ни стало, конечно, не в глобальном смысле, хотя как знать, но проверял он всё же тот мир, что касался его непосредственно. Чувствовать себя кукловодом Мацумото нравилось, и с каждым разом получалось всё совершеннее, всё естественнее, а рамки собственной смелости, граничащей с наглостью, всё возрастали. Правда, он старался не увлекаться, оставляя событиям и людям толику свободы и воли. Под теорию управляемой системы подходило всё, от погоды до карьеры, и даже Аой с Урухой путём долгих наблюдений были награждены ярлыками подчинённых. Сбой давали лишь две фигуры: Акира и Ютака. Читать их не получилось никогда, мысли этих двоих всегда оставались под замком для Руки, особенно это касалось второго. В конце своего маленького опыта Таканори так и решил, как новые пометки внёс в тот воображаемый список, где давно уже был вычеркнут пункт с родителями: «Эти двое — особняком, не старайся». Приходилось искать обычный, человеческий подход.       Пока солнце и луна тысячи раз сменяли друг друга на небе, он старательно возводил в своём сознании воображаемый склад и сортировал по коробкам всё, что происходило вокруг сейчас, в прошлом или в так называемой «другой» жизни. Какие-то знания были абсолютно бесполезны, вроде вампирско-оборотнических особенностей, поэтому их он упаковывал особенно тщательно и убирал на самую высокую полку в самую дальнюю часть. Другому же, что можно было хоть как-то использовать, находилось применение, чаще всего от скуки или забавы ради. Например, все те люди, знать которых он не мог, но помнил отчётливо, постепенно появлялись либо в его окружении, либо в визуальной доступности. Распределение на досуге, кто и чем будет заниматься, было сравнимо с божественным промыслом. В большинстве случаев всё сводилось к той же сцене, его музыкальная реальность полнилась и ширилась. Даже Сакурай, мысли о котором вызывали неприятную дрожь и горьковатый привкус на языке, вписался под софиты точно рождённый под ними, идеально.       Когда персональные ресурсы подошли к концу, Таканори перешёл на мелочи, от воспоминаний о которых почему-то щемило на сердце. Снова купил ту злополучную книгу, нашёл небанальный способ втиснуть в происходящее сущую глупость — плюшевого жирафа, тут же размалёванного чёрным маркером. А задолго до игрушки было то, что чуть не привело к локальному скандалу за закрытыми дверями уже в отеле, после совещания. Упрямый Акира, как и прежде, был против диковатых пристрастий коллеги и партнёра.       — В этом клипе у меня будет охотничье ружьё, как у актёров, — безапелляционно заявил Руки ещё во время обсуждений, больше напоминавших не дискуссию, а клуб соглашающихся с вокалистом и главным генератором идей. Нет, бывали и вариации, порой Кай с Рейтой вставали на рога, спорили, но Уке в этот раз ничего против не имел, в отличии от напарника по ритм-секции.       — Ружьё? Обрез? — и спросил так с издёвкой, как ещё глаза не закатил, а вот руки на груди скрестил, всегда так делал при первом же недовольстве.       — Нет, обычное.       — Да брось, ты будешь с ним смотреться комично! — не унимался когда-то «тупой босс», а теперь, по скромному мнению Мацумото, просто «тупой». Тупой временами, лишь иногда, но таких вот раздражающих выпадов вполне хватало для получения звания рекордсмена по глупости. Его наглое поведение невыносимо бесило Мацумото, который уже привык получать от вселенной всё, что захочет. Как он может не понимать? Как смеет препираться?       — Комично — это обычно про тебя. И вопрос решённый, обсуждать нечего, — не сказал, сплюнул Таканори, в точности копируя позу оппонента.       — Впрочем, как и всегда?       — Разумеется.       Обсуждать-то в самом деле было нечего. Он просто хотел это чёртово ружьё и всё. Значит, ружьё будет! Упрямства Руки было не занимать, тем более в подобном положении, в конце концов, он давно считал этот мир своим, и правила устанавливал сам. Божество, которое выстраивает фигуры на поле по своему усмотрению, которому подчиняется природа и подвластны мысли людей, имеет право на свою личную пушку! А Сузуки не слушался, мешал и традиционно закипал от глупейшей мелочи.       После, когда остались наедине, Таканори нашёл компромисс:       — Окей. Если тебе так стыдно, что я буду смотреться с ним жалко и комично, снимем меня сидя. Идёт?       Ответа ему не дали, лишь тяжёлый вздох, но расслабился мужчина ощутимо, да и что ему оставалось? Мацумото получит своё желанное «Идёт» в любом случае. Забавно, ведь Сузуки даже не понимал истинной причины своего гнева, и это заводило только сильнее. А Руки знал и просто не мог про себя не посмеиваться: «Забавный, всё равно носится со мной, заботливый какой».       Жирной точкой маленьких необходимых прихотей стал щенок, крошечный комок по имени Корон, умещавшийся на двух ладонях Таки, когда тот демонстрировал любовнику «пополнение в семействе». Тот почему-то всю трогательную сцену не мог отодрать от лица руку и горестно оглядывал их замечательную, дорого обставленную гостиную, с лёгким намёком на прощание во взгляде.       Произошедшее объединение, завершённая картина. Таканори был доволен, Таканори был счастлив. В итоге Руки просто устал от игр, они все были отыграны и давно надоели, он просто жил и наслаждался, как умел. Или как научился в процессе. ***       Они задержались, как и всегда, остались последние, даже стафф давно разошёлся. Правда, работал только один из них, Рейта же просто слонялся из угла в угол, угрюмо поглядывая в сторону примёрзшего своей маленькой задницей к дивану мужчины. Высказать недовольства вслух он не столько не решался, сколько не хотел, слишком часто это в итоге выливалось в ссоры и долгий, выматывающий, но очень любезный и с виду дружелюбный игнор. Сто раз проходили. Сузуки даже задумывался о том, а не специально ли Така мучает его однообразными стычками. Это выглядело как бесконечная череда проверок и испытаний на прочность, но всё же Акира решительно отвергал подобные мысли, не похоже на правду. Просто Руки очень любил работу. Подобный перфекционизм доводил до белого каления, особенно ту его часть, где преобладал эгоизм и личностные интересы. С подобными срывами Акира тоже давно научился справляться, всё же группу приходилось ставить превыше всего.       А Мацумото, вопреки мнениям многих, не был извергом. Он прекрасно знал Сузуки, давно рассчитал, сколько тот может сохранять спокойствие, когда не совсем к нему расположен. Маячком обычно служили кроткие, будто незаметные сборы. Вот он невзначай забросил в сумку книгу, вряд ли читанную, скорее измусоленную за время ожидания. Вот убрал телефон в задний карман джинсов. Пора.       — Рей.       — Ммм? — промычал Сузуки, краем глаза выцепив, как Таканори наконец-то отложил в сторону ненавистные бумаги и потянулся. Всё, отмучился, домой.       — У тебя ведь нет юкаты?       — Прости, что? — Сузуки замер, обернулся, посмотрел с таким удивлением на бросившего в спину чудаковатый вопрос. — Ты это к чему? У тебя тоже нет.       — Вот и я о том же. Надо купить.       — О, нет, боже. Даже знать не хочу.       — Почему же? — так искренне, неподдельно удивился Таканори. Он умел строить из себя святую простоту, да так правдоподобно, что незнакомец обманулся бы на раз-два. — Ты обещал.       — Не помню, что обещал тебе парные юкаты. Может, раз уж такое дело, и Корону закажем? Почему нет? — он уже откровенно ёрничал, забрасывая в сумку Мацумото разбросанные им же за долгий рабочий день вещи. Это действо мало походило на ухаживания или заботу, просто так было быстрее всего, сам-то Така продолжал лениво потягиваться на диване.       — Да не юкаты, придурок. Фестиваль. Свозить на фестиваль на своём стальном коне.       — Давай я доведу тебя до фейерверков на другом коне, он тоже иногда стальной, и на этом закончим, — не очень-то удачно отбился пошлостью Сузуки. — Кроме того, я гарантирую, что не обещал этого никогда.       Таканори ничего не ответил, глаза сощурил и состроил это своё странное, временами пугавшее выражение лица, которое было похоже даже не на задумчивость, а на транс, он как будто вываливался из реальности, смотрел не наружу, а глубоко внутрь. Зрелище было тем ещё, мурашек не напасёшься, и что-то не свыкнуться никак, каждый раз как первый. Когда какой-либо реакции не последовало спустя несколько минут, в Акире щёлкнул заветный переключатель, усталость и раздражение взяли над ним верх, причуды их гения порой были с перебором. Невыносимо! Он быстрым шагом направился к выходу, кидая на ходу:       — Жду в машине, не задерживайся.       — Аки? — едва слышно, чуть ли не шёпотом позвал Руки.       Сузуки замер прямо у двери, успев обхватить ручку, и задержал дыхание, чтобы не пропустить слов Таки.       — Скажи, — продолжил он, ничуть не поднимая громкость собственного голоса, — ты настоящий?       Тут Рейта не сдержался, закатил глаза и неприлично цокнул, едва затормозил дикое желание протаранить деревянную поверхность перед собой лбом.       — Ты уверен, что выдержишь нагрузку, Така? Тебе бы отдохнуть, скоро тур. А потом ещё один, и третий из серии «прощай желудок».       — Всё в норме, иди, — отмахнулся Мацумото уже совершенно будничным тоном.       Акира вышел, звук его шагов по коридору быстро стихал, уступая место уютной тишине. Он просидел неподвижно ещё немного, загадочно улыбаясь каким-то своим мыслям, потом встал, подхватил сумку и снова замер, неожиданно усмехнувшись.       — Вот и славно, зерно в дурной башке даст плоды совсем скоро. Фестивалю быть, — таким, как сейчас, светящимся от самоудовлетворения и глупого детского восторга, Таканори не позволял видеть себя никому, даже от Акиры прятался, чтоб не зарывался.        — Настоящий, — добавил он уже совсем беззвучно.