Ошибка из трущоб

Они целовались с тем же исступлением, с каким громко ругались всего несколько минут назад, срывая голоса, разбивая посуду о стены над головами друг друга и сыпля ругательствами. Срывали друг с друга одежду, игнорируя треск ткани, разрывая поцелуй лишь на доли секунды, а после вновь предавались животной страсти с громкими стонами и непристойными скрипами старого дивана. Люси запрокидывала назад голову под настойчивыми действиями партнера, кусала губы, ногтями впивалась в его спину, выгибалась навстречу, а после вновь тянулась за поцелуем, как жаждущий воды в жарких песках пустыни. Позже выходила в кухню, захватив недавно открытую пачку — надевать футболку, впрочем, не было смысла — и неспешно выпускала в форточку третьего этажа дым, наблюдая за медленно угасающим городом. В той стороне, где лениво из облаков выползало утреннее солнце, на блекло-голубом с желтизной фоне очерчивались скелеты зданий: чем дальше, тем чаще и выше тянулись они вверх, группами по двое (редко втроем) подпирая незримый, обтянутый смогом купол. С каждым вздохом Люси все больше и больше огней умирало и растворялось в дымке нового дня, и в ее душе рождалось нечто новое между презрением и ликованием. С очередным ее вздохом солнце вдалеке взорвалось в глазах белой вспышкой, полоса желтого света поползла по нижним этажам вверх, заглянула в окно, осветив бледное нагое тело Люси, и беспристрастно поползла дальше. Люси нечасто доводилось видеть такие рассветы. Тень темным шлейфом лилась позади нее, заползая на стены, как заползала бы от безнадеги сама Люси, останься она одна. В соседней комнате скрипнул диван, заныли под тяжелой поступью половицы, и большие руки притянули Люси к себе. Сухие губы едва коснулись ее плеча, чуть выше, по шее к уху, после Эйдан зарылся носом в ее волосы. — Не хочешь в душ? — Хочу кофе, — прикрыв глаза, прошептала Люси. Бычок сигареты давно лежал в пепельнице неподалеку. — Только не этого твоего растворимого, а нормального… Никогда его не пила. Мужчина только усмехнулся. — Подожди немного. Скоро переедем отсюда. Аренда, конечно, в три раза больше, зато жить будем как люди. «Сомневаюсь», — подумала Люси, но озвучить так и не решилась. Эйдан говорил так каждый месяц, но при этом мало что менялось. Люси устала от его постоянной лжи, но и уйти не могла. Ей ведь попросту некуда. А тут крыша над головой, уют и, что самое главное, безопасность — мечтать о большем пока что глупо. Белых, латинос и азиатов афроамериканцы недолюбливали, и тогда Эйдан стал для Люси спасительным исключением. Сложно представить, что бы с ней было, не встреть она его. Говоря откровенно, он почти что спас ее жизнь. Она ведь должна быть благодарна? Но благодарности не было. — Сможешь сегодня прогуляться часиков до пяти? Ко мне придут по делам. — Эйдан говорил чуть сонно, протяжно, не расцепляя рук, проведя носом по шее Люси. — Всего до пяти, обещаю. — Хорошо, но только до пяти. — Люси соглашалась с явной неохотой. Странно, а должна была уже привыкнуть. Ко всему. — Спасибо, — он поцеловал ее в плечо и сделал шаг назад, в сторону ванной. Люси, лишившись последнего источника тепла, вздрогнула — будто кто-то тонкими нитями вытаскивал из нее жар собственного тела. В животе свернулся ледяной комок. Дверь на втором этаже одного из праджектов была, как обычно, не заперта, а лишь прикрыта, подпертая изнутри стулом с шатающейся ножкой. Было это далеко не безопасно, да только вот и выбора не было. Толкнув дверь и услышав скрип дерева о пол, Люси встретилась со все той же скудной обстановкой, что и прежде. Прихожая оказалась заваленной горами картонных коробок, снегом пенопласта и прочего мусора: пачками чипс, бутылками спиртного и стеклами от последних. Ногой отодвинув в сторону черный, бугристый пакет, загородивший едва ли не полкоридора, Люси прошла дальше, в грустную спаленку с раскладным диваном и плакатами на стенах в местах особо страшных отметин на обоях. Найти здесь Джувию было порой довольно сложно — чаще она ночевала у кого придется, лишь бы не возвращаться в эту дыру, но обычно всё же коротала здесь свои одинокие ночи, запивая их чем покрепче и внося в интерьер и без того убогой квартирки непрезентабельные изменения. К счастью Люси, Локсар всё же обнаружилась на том самом диване с книгой без обложки в руках, лениво читающая что-то неопределенное, начинающееся лишь с двадцать третьей страницы и не известно, имеющее ли окончание. Джувия не имела за собой привычки носить бюстгальтер, потому один из бусинок-сосков выбрался на свет из-под ткани синего топа, но, казалось, совсем не смущал этим Джувию, продолжающую читать с видом, словно бы так и должно быть. Этим она, пожалуй, разительно отличалась от Люси, не позволяющей себе главной роскоши — плевать на мнение окружающих, чему сама Локсар, казалось, обучилась в высшей степени совершенства. — Знаешь, первосортная дрянь, — сказала вдруг Джувия, не отвлекаясь от книги, но намекающая определенно на нее. — И блевать тянет, и слезы вышибает — после первых пятидесяти страниц я засомневалась, не залетела ли. Люси усмехнулась, убрав руки в карманы джинсовки, и присела рядом. Джувия с совершенно непроницаемым лицом отбросила книгу и, потягиваясь, села на диване. Люси проследила глазами за кружащимся в воздухе листом, вырвавшемся из книги. Вскоре лист опустился в неизвестного происхождения лужу, потемнел и обмяк. — Что, подруга, тебя вновь выставили за дверь? — спросила Джувия, натягивая на себя кофту, которую Люси поначалу спутала с частью такого же цвета пледа, укрывавшего бедра подруги. — Где пропила гордость, куколка? Говорила же, валить тебе от него надо. Но зачем Джувию слушать, ещё бы! — картинно всплеснула она руками. Люси не ответила, повалилась на спину и прикрыла глаза. Было довольно неудобно, но Люси довольствовалась тем, что имела. — Сегодня уже зима, — бесцветно вздохнула она. — Скоро Рождество… Рождество, — протянула она еще более задумчиво. — Опять. — Восемнадцатилетие, дорогая, восемнадцатилетие, — терпеливо поправила ее Джувия. — Иди раскисай и покрывайся плесенью в другом месте. Люси никак не среагировала на болезненный толчок в бок. — Отлично, сольюсь с обстановкой, — лениво протянула Люси, погружаясь в дрему, слушая хозяйский шорох Джувии в квартирке. Только сон все не шел. Давным-давно все началось с наступлением зимы, под рождественским стальным небом. Люси не могла помнить огней, людей, проходящих мимо. Она не знала лица матери, ее голоса, жива ли она вообще. Для нее не было различий между Днем рождения и Рождеством — все это за годы ее жизни стало привычкой. Одно только имя неуловимо связывало ее с прошлым. Сама же Люси не верила не только в свое будущее, но и в настоящее, неумолимо утекающее сквозь пальцы. — Идем. Джувия едва подтолкнула ее, кивнула на выход и скрылась за дверью. Люси поднялась на ноги и вышла следом, сжимая в руке ключи от машины Эйдана. Он будет в бешенстве, когда она вернется. Может, дело даже дойдет до крупной ссоры.

***

Мир расплывался перед глазами. Легкость сменялась тяжестью, тяжесть — болью, от боли выворачивало наизнанку. Люси все видела, но ничего не понимала. Она не хотела понимать. Хотелось только спать. Очень хотелось. Мелькали лица и голоса, как помехи в радиоприемнике, свет казался невыносимо ярким. «Как рассвет, — успела подумать Люси. — Мир взорвался белой вспышкой». И хотелось смеяться. Громко смеяться. Смеяться, как не смеялся никто и никогда. Но от попыток горела грудь, пульсируя яркими толчками. У Люси не было рук и ног, у нее ничего не было. Был лишь неслышный смех в несуществующей груди, вонзившийся осколком холодного стекла. Кажется, Большой Джон был прав: Люси если не мечта, то видение. Холодное. Бесплотное. Молчаливое.

***

Где-то вдалеке послышался смех Джувии, лопая плотный пузырь, окруживший голову Люси. Ей было легко; пожалуй, даже слишком легко, а ее бывший контролер, обязанный следить за новой девчушкой, лежал посреди подвала и рассматривал свои руки, точно видел их впервые в жизни. На лице его застыла неясная улыбка, он изредка шевелил пальцами, и, казалось, это доставляло ему неописуемое удовольствие. Люси понимала его, это чувство, осадочно все еще отзывающееся в ней. Кислота настолько обостряла все ощущения, что ей даже не стоило закрывать глаза, чтобы представить, сколько швов было на ее одежде. И свет был по-прежнему слишком ярок. Люси опустилась обратно на пол. Снова послышался смех Джувии, ближе, чем в прежде. Но Люси не могла разобрать, осадочный это мультфильм или что-то реальное, не споря, что в случае глюков обрадовалась бы куда больше. Впрочем, Люси хватило лишь одной таблетки, чтобы улететь, Джувии уже не хватало двух. — Я думаю попробовать героин, — поделилась она как-то. — ЛСД больше не катит. Люси тогда точно молнией прошибло. Героиновые всегда считались выше остальных нарков, но никто и не скрывал, что они и дохли чаще. Правда, каждый новый был уверен, что помирают только слабаки. Только Люси не могла желать для подруги подобной участи. А если говорить откровенно, попросту боялась сама. — Не дури. Большего в тот момент не шло на ум. Люси чувствовала укоры совести, ведь это она подсадила Джувию на наркотики, и этот факт продолжит преследовать ее до конца жизни. В ответ Джувия рассмеялась. Говоря честно, никогда еще она не смеялась так наигранно, так нелепо. Люси внезапно обрадовалась: ей тоже страшно. — Я не собираюсь колоться, куколка. А Уоррен, ну, тот, с Прайда, знает отличный источник. Он меня обучит. — Я тебе не мамочка, чтоб запрещать. Но подожди немного. Обратного пути уже не будет. — Ну нет. Я всегда смогу завязать. Не прошибет с первого раза, закинусь Спидом или еще чем. Надоело топтаться на месте в лягушатнике. Слышала? Та девка, толстуха, уже месяц как игловая. Похудела так, что и не узнать. А мы что? Скоро бабулями станем. Джувия вновь засмеялась. На этот раз по-настоящему. Но Люси было как-то не до веселья. Сколько ей лет было, когда когда ноги впервые притащили ее в Прайд? Тогда умер Большой Джон, значит, лет где-то пятнадцать. Может, шестнадцатый. Дни она не считала, а тут все на одно лицо. Разве что помнит, что в прошлом году заядлым наркам пришлось туго: двоих игловых нашли в общем туалете, один скончался от передозировки, второму досталась смесь, грязная настолько, что он рухнул, так и не вынув из руки шприца. С тех пор, как в моду вошло разбавление порошка всякой дрянью, такое встречалось сплошь и рядом. Полиция патрулировала улицы две недели, Прайд временно прикрыли, а из квартир выползали лишь самые отчаявшиеся, чаще те, кого уже не по-детски ломало. Люси до них дела не было, а Джувия присоединилась к ней лишь после. Но дни шли, и Джувия по-прежнему оставалась рядом. То ли что-то не заладилось с Уорреном, то ли с источником, то ли сама Джувия труханула, ведь ранее Люси никогда ни от чего ее не оберегала, но это не могло не радовать. О том же, как сама Люси впервые попробовала ЛСД, она вряд ли забудет. Первой мыслью было: отравили. Кислота подействовала не сразу, поначалу Люси даже решила, что над ней подшутили, разыграли малолетку, потому было до жути обидно. Но после ей вдруг стало не по себе. Вспотели руки, волосы прилипли к шее, а страх, казалось, душил: воздуха катастрофически не хватало, и Люси жадно глотала воздух крупными глотками. Кто-то аккуратно положил ее голову к себе на колени, прошептал, что все будет хорошо, чтобы она не беспокоилась. Но было уже поздно. Вначале сбой дали звуки: тянулись, как при замедленной перемотке, казались далекими, ненастоящими. Потом в глаза ударили не видимые ранее ею цвета, слишком яркие. Изображение плыло, разноцветные пятна плясали в воздухе, и Люси вдруг почувствовала себя превосходно. Такой красотой хотелось поделиться с миром, но вместе с тем никто не должен был знать об этом чуде — она чувствовала, что все это теперь только ее и ничье больше. Люси не ощущала ни рук, ни ног, она вообще позабыла, кто она. Взглянув на стол, она вдруг сочла его прекрасным и подумала, что тоже хочет стать столом, таким же аккуратным, прямым, полезным. Ей захотелось, чтобы на нее ставили стаканы, разваливались на ней, засыпали, а потом вытирали мокрой тряпкой. Да, о чем еще можно было мечтать? Потом она переводила взгляд на бутылку, и все начиналось с самого начала. На нее вдруг напал приступ дикого смеха, а глаза, бывшие до этого карими, стали теперь абсолютно черными, что ранее пугало ее в других нарках. Конечно, не сразу Люси приняла то, что она подсела на наркотики. Она была уверена, что все это временно, что больше она не будет пробовать, что у нее есть сила воли уйти в любой момент. Но она по-прежнему оставалась в Прайде. Она убеждала себя, что всего это всего лишь любознательность, мол, живет один раз, можно все. Но поздно стало даже не тогда, когда она больше не выходила из дома без нескольких марок в кармане, не тогда, когда чуть не попалась полицейскому в гражданском, пытаясь обокрасть его, а, пожалуй, тогда, когда втянула в эту грязную жизнь Джувию. Именно этот момент стал ознаменованием ее конца. Пути назад уже не было. Но, говоря по правде, его не было вообще. Эффект кислоты начинал ослабевать, но Люси по-прежнему чувствовала себя прекрасно. — Лео, который час? — прохрипела она, одновременно отвинчивая крышку от бутылки. Большую часть воды она пролила на себя, но сползающие под кофту капли показались ей настолько забавными, что она не сдержалась и хихикнула. Ее бывший контролер, оставивший новенькую на произвол судьбы, потянулся к часам: — Почти восемь, — зевнул Лео, завалившись на бок. Уже у самого выхода до Люси донесся его булькающий храп. В голове беспорядочно метались мысли, как она вообще смогла пропустить время, подумать только. Эйдан теперь точно убьет ее. Но эти мысли вызвали только очередной приступ смеха. — Да и пошел этот черножопый, — прыснула Люси. Свежий воздух ударил в лицо, частично возвращая ясность мысли. Теперь в приоритете было возвращение домой. О Джувии Люси даже не вспомнила. Она не проехала и квартала, как ей вдруг стало дурно. Не беспокоясь о парковке, Люси остановилась прямо посреди дороги — и ее тут же вывернуло наизнанку, едва она открыла дверь. У Люси кружилась голова и плавали перед глазами цветные пятна. «Дерьмо», — процедила она сквозь зубы и выбралась на свежий воздух. Прохлада ночного города отрезвляла, дышать становилось легче. Холод пробирался под кожу, вился по венам невидимыми змейками и, облачившись в пар, растворялся в обездвиженном воздухе. Машина по-прежнему была заведена, являясь, казалось, единственным источник шума на безлюдной улице. Люси запрокинула голову и сделала шумный вздох, словно пытаясь этим скинуть с плеч всю навалившуюся тяжесть. Но проще жизнь от этого не стала. Едва открыв дверцу машины, Люси услышала голос позади себя: — Извините, не могли бы вы меня подбросить? В это время здесь довольно опасно. Голос был детским. Люси сперва приняла его за галлюцинацию. Улицы были безлюдны, ведь она никого не видела. — А тебе куда надо? — спросила Эшли не очень-то дружелюбно. Ощущение нереальности происходящего непереносимо сводило с ума. — Не важно, — ответила незримая собеседница. — Только бы поближе к городу. Люси присвистнула: — Так ты еще и не местная. Что вообще тут забыла, детка? — Нет. Я… Люси неестественно резко тряхнула головой. — Сперва в машину. Поговорить успеем и по дороге. Вперед, если не передумала. — Спасибо. В машине было темно. Люси вечно игнорировала ремень безопасности, в то время как ее попутчица вцепилась в свой мертвой хваткой. Пропуская желтые коробки светофоров, машина неслась по знакомым улицам. Девчонке было лет пятнадцать. Поссорилась с родителями, села в первую машину, какую только встретила, и вот — она здесь, посреди трущоб в самое неблагоприятное время. Сказала, никогда прежде не видела стольких цветных в одном месте, потом, покраснев, призналась, что вообще никогда не видела негров до сего дня. Испугалась не на шутку, думала, здесь и пропадет. Люси улыбнулась: одно доброе дело в ее обнищавшую копилку. Высадила девчушку Люси недалеко от остановки, подождала с ней прибытия автобуса, просигналила напоследок и развернула машину обратно. Улицы были еще более пустыми и темными — такова была цена одиночества. Люси повернула голову и улыбнулась, на сиденье лежали три конфетки, не понятно: то ли вывалившееся по неосторожности, то ли оставленные специально в благодарность. В любом случае Люси радовалась небольшому выигрышу. И совсем забыла про дорогу. Что-то яркое попало в свет фар, под действием кислоты ставшее еще ближе и ярче. Люси крутанула руль, крепко зажмурив глаза и вцепившись намертво. Барабанные перепонки взорвал визг тормозов, в нос ударила вонь паленой резины. Люси хорошенько тряхнуло, она ударилась головой о крышу, потом ее перенесло на руль, выбив из груди воздух. У темноты был яркий звук разбитого стекла и металлический вкус на губах.

***

Темнота понемногу отступала. Она была холодной, вязкой, тошнотворной на ощупь. Словно пальцы увязали в плотном дыме, стоило Люси лишь попытаться двинуть рукой. Еще раз. И еще. Она не понимала этого ощущения. Темнота тем временем стала красной, рыжими всполохами плясала на лице, огненным бутоном раскрывалась на груди, пуская ростки глубоко вовнутрь, как грибница гриба, прорастая насквозь через обезображенное тело, цвела на руках, ногах, спине. Темнота была колючей, тяжелой, острой. Была мягкой и легкой, как пёрышко. Была дымной, вонючей, плотной. Она менялась, билась в конвульсиях от каждой метаморфозы. И сердце Люси вместе с ней. В такт. Громко вторило сумбурному ритму. Тук-тук-тук. Люси чувствовала все — и вдруг опять ничего не ощущала. Она зажмурилась так сильно, что виски пробило сильной болью, собираясь после в центре лба пульсирующей точкой. Веки оказались неподъемными. Огромных сил ей стоило чуть-чуть приоткрыть глаза. Да. Она по-прежнему была в машине. В помятом гробу из покореженного металла, стекла и пластика. Люси видела людей сквозь провал лобового стекла, видела смутные образы, красно-синие всполохи, но звуков не слышала. Они были такими отдаленными, тихими, что Люси вновь вспомнила себя пятнадцатилетнюю, и паника опять зародилась с новой силой. Люси чувствовала, как кровь носится по венам все быстрее, как пылает все тело от невообразимого жара, как холодом отзываются руки, ноги, грудь и спина, пульсируя и вонзаясь ледяными иглами. Все тело накрыло мягким одеялом слабости. Люси вновь закрыла глаза уже без надежды проснуться. К лежащей на боку машине приближалась «скорая помощь».

***

Люси очнулась в больничной палате. Она бывала в такой однажды, когда Большой Джон умирал. Ее не пускали, она кричала, просила, чтобы он не смел бросать ее. Но бесполезно. Он исчез спустя семь часов. Еще через четыре в жизнь Люси впервые вошли наркотики. Не самые радужные ассоциации появлялись в ее голове, но она ничего не могла с ними поделать. Этот мир засасывал. Едва очнувшись, Люси почувствовала дискомфорт: прозрачная трубка в носу спускалась в самое горло, вызывая рвотные позывы, приглушенные медикаментами. Ощущение собственного тела, осознание произошедшего, восприятие реальной действительности — все это впервые отказывало без согласия и желания Люси. Вместо страха внутри полоснула по сердцу обида: столько лет она казалась себе повелителем над собственными ощущениями, а вылилось это в итоге в беспомощное существование, подключение к системе жизнеобеспечения. Люси не помнила ничего о том, как вновь она провалилась в сон, но, очнувшись, обнаружила некоторые изменения. Она оказалась уже в другой палате, за дверью которой вновь различала шум, слышала вой ветра за окном и недалекие сигналы автомобилей на дороге или перекрестке. Люси не понимала где находится, потому не могла даже приближённо представить мир по ту сторону. Сейчас все для нее составляли лишь четыре стены, кровать и собственное неподъемное тело. Если бы сейчас она заглянула в зеркало, то, наверное, впервые бы, считая с раннего подросткового возраста, вновь усомнилась в своей привлекательной мордашке. На правой скуле и до самого подбородка выделялся на бледной коже приличных размеров синяк, на левой — несколько почти параллельных царапин спускались из-под повязки, скрывающей лоб, едва задевали уголок припухшего глаза и вновь терялись под забинтованным ухом. Однако своего лица Люси не видела, видела лишь загипсованную ногу и руку, отказывающуюся повиноваться без каких-либо признаков боли. Другими словами, в той аварии ей несомненно повезло, а путешествие к праотцам вновь оказалось отсрочено на неопределенный промежуток времени. Люси молча лежала в постели с закрытыми глазами, пытаясь до мелочей представить и вспомнить ту аварию; она многого не помнила, и эти кадры заменялись «черными экранами» вперемешку с выдуманными секундами. Стоит ли говорить, сколько за свою жизнь она напредставляла подобных картин — сотни, и все как на подбор оканчивались для нее весьма плачевно. Жизнь в трущобах как минимум учит одному: быть настороже ежесекундно, и Люси, как оказалось, была совершенно несносной ученицей. Дверь открылась без скрипа — неизменного ее спутника в праджектах, — только впустив в палату из коридора суету больничной будничной жизни. Люси не вздрогнула. Сквозь закрытые веки бледным туманом дрожал свет ламп на потолке, маячила чья-то тень, поправляющая ее одеяло, над ухом послышался стук, запахло сыростью и цветами. Люси не отличала запаха, до этого момента считая, что все цветы на Земле имеют его одинаковый (или практически неразличимый). Тихо скрипнула кровать, и кто-то коснулся здоровой руки Люси холодными тонкими пальцами, сплетая их с ее собственными. Тень смотрела на нее. Люси не могла этого знать, но она чувствовала, как чувствовала и запах этих цветов — оба словно бы обретали осязаемую форму. Люси медленно повернула голову, совсем немного, едва шевельнувшись, и приоткрыла глаза. Шутка ли, но на этот раз это оказалось в разы сложнее. Сон вновь затягивал ее, с каждой секундой с все большей силой увлекая ниже и ниже. Но Люси пыталась бороться, ей казалось это жизненно необходимым — увидеть настоящее лицо тени. — Люси? Люси! Люси!.. Ей на секунду показалось, что она улыбнулась. Что ж, она действительно Люси. Простая Люси. Спасибо, что знаете ее имя, кто бы вы ни были. «Спасибо». Очередному пробуждению не повезло случиться в тишине. Теперь в палате господствовали минимум два голоса, и ни один из них не был Люси знаком. Они спорили. Женский, взволнованный, печальный, довольно часто оказывался перебит мужским, беспристрастным. Мягкость оказывалась бесполезной перед профессиональной напыщенностью и явно сдавала позиции. — Так когда, говорите, вам почудилось, что она очнулась? — Около часа назад. И говорю вам, мне не показалось. Она действительно открывала глаза. — Как давно вы не спали? Вы выглядите неважно. — Вторые сутки… Но, позвольте, какое это имеет дело к моей дочери? — Самое что ни на есть прямое. Отдохните и, быть может, тогда перестанете принимать желаемое за действительное. Я уже говорил и повторюсь вновь, что вам нет надобности находиться здесь круглые сутки. У нас высококвалифицированный медперсонал, с вашей дочерью ничего не случится. — И тем не менее я не могу оставить родную дочь на попечение незнакомым людям. Если она очнется вновь, я хочу, чтобы первым, что она увидит, будет лицо ее матери. Неужели меня и мое единственное желание так трудно понять? — Нисколько. Так когда, вы говорите, это случилось? На щеках Люси вновь заалела жгучая обида. Почему о ней никто не может так же трепетно заботиться? Почему к ней не пришли Эйдан, или Джувия, или даже та девчонка, которую она подбросила до остановки? Почему? Почему? Потому что у нее нет семьи. Потому что у нее нет дома. Потому что все ее друзья — наркоманы. Или всего лишь потому, что Люси Эшли никогда не существовало. Подобные пробуждения повторялись еще пару дней, и с каждым разом у Люси все дольше и дольше получалось оставаться в сознании. Было ли это из-за наркотиков и лекарств или от полученных травм и эмоционального потрясения Люси не знала, но вскоре она пошла на поправку. К тому времени тень уже обрела смутные женские очертания и приобрела голос. У нее были светлые волосы, чуть светлее, чем у самой Люси, и колючий на вид вязанный свитер под горло. Иногда она садилась у кровати, брала ее ладонь и начинала что-то рассказывать, иногда заканчивая рассказ слезами, иногда — смехом. Люси могла предположить, что ни одна из историй не повторялась дважды, но, к сожалению, как бы ни хотела, не могла понять, о чем она говорит, о чем плачет и о чем смеется. А однажды она вообще перестала приходить. Тогда Люси вновь почувствовала какого это быть брошенной. Вновь вспомнила и об Эйдане, и о Джувии, и о Большом Джоне. Все началось, когда к Люси вернулась способность общаться, питаться нормальной пищей и появилась возможность принимать посетителей. Все началось, когда они вдвоем вошли в ее палату с корзиной фруктов и смехом. Все началось с глупой случайности и обмана. Все началось с нелепого желания быть кому-то нужной.