Ошибка из трущоб

— Поймите, у вашей дочери парамнезия. Она приняла себя за совершенно другого человека. Анализы показали наличие наркотических веществ, потому сейчас она твердо уверена, что ее зовут Люси Эшли. Я прошу вас вспомнить, мелькало ли где-либо ранее это имя? В разговорах с друзьями, упоминании о прошедшем дне. Где угодно. Это очень поможет. — Нет… Нет, ни разу. Мы с ней очень близки, но это имя… и наркотики. Боже. Оба голоса замолчали. Люси прислушалась, продолжая притворяться спящей. Тень (впрочем, лицо было для Люси теперь знакомо) вздохнула, пытаясь подавить слезы. Голос ее дрожал. — Постарайтесь вспомнить. Книги, фильмы, что угодно. Материалом для замены воспоминаний может послужить масса других вещей. Люси ведет личный дневник? «Личный дневник, как же, — усмехнулась про себя Люси. — Мне не двенадцать лет». — Я не знаю… Не знаю… — голос Тени заметно ослаб. И Люси подумала, что ломающийся голос человека, готового заплакать, можно сравнить со звуком разбивающегося стекла — слишком острый, слишком пугающий. В следующий момент дверь отворилась, в палату кто-то заглянул (Люси не имела возможности видеть), и доктор, пообещав закончить разговор чуть позже, вышел следом в коридор. Лейла села на стул у кровати, сжала своей хрупкой холодной рукой ладонь Люси и провела пальцами по ее щеке, на которой только начали исчезать следы пережитой аварии. — Ах, милая моя. Я тебя не виню. Как же я соскучилась по твоей улыбке. — Женщина провела пальцами по волосам дочери, потом положила руку на ее плечо и как можно осторожнее опустила ее к ладони. — А ведь раньше ты так часто улыбалась. А доктора? Все они говорят одно и то же. Ничего, когда будем дома, мы вместе приготовим печенье: в детстве ты клялась никогда не забыть этот вкус. Голос Лейлы вновь дрогнул, и у Люси защемило в груди. За кого бы ее ни приняли, ее любили, ее боялись потерять, и Люси не могла спокойно выносить этих ласк в свою сторону. Как же она отвыкла от подобных жестов. В душе зародилось жгучее желание как-нибудь отблагодарить эту добрую женщину. Люси едва ощутимо сжала пальцы и произнесла тихо, почти неслышно: — Мама. По сердцу вновь полоснула обида. Люси так сильно желала верить, что теперь у нее действительно есть любящая мать, что практически сама уговорила себя в правдивости этих мыслей. О том, как слеза сорвалась с ресниц, Люси не подозревала до того момента, пока она не прокатилась по виску вниз на подушку, защекотав кожу. Люси вдруг подумала: парамнезия — это отличный шанс начать жить заново. Симулировать болезнь не придется, она действительно ничего не знает об этой Люси. У нее наконец появится дом, семья, друзья. Ей больше не придется бояться улиц, жить в праджектах и валяться на полу темного подвала в окружении обезличенных тел. Боже, у нее ведь даже не будет больше этого дивана, скрип которого вечно действовал ей на нервы. Отлично. Решено. Теперь она — Люси Хартфилия, примерная дочь и отличный друг! На самом же деле это решение далось ей путем долгих споров с самой собой, совестью и прошлым. Несколько дней ее мысли метались с одной стороны на другую, воображение вырисовывало возможные варианты исхода, и лишь сказанные когда-то слова Большого Джона хоть немного успокаивали неуемную суету в ее голове. «Ты моя маленькая мечта, мое доброе видение, моя крошка Эшли». В обед Люси впервые удивилась, почему соседние с ней кровати пусты. Кроме нее, Тени и изредка приходящих медсестер никого не было. Люси хотела спросить, но боялась. Если частично скрытое бинтами лицо она еще могла объяснить как причину путаницы между ней и пропавшей дочерью этой женщины, называть матерью которую было до сих пор стыдно и непривычно, то возможная разница голосов не давала ей покоя. Доктора объясняли молчание пережитым шоком, как и любое ее действие, кажущееся Тени ненормальным, и Люси лишь изредка вставляла короткие фразы, которые Тень ловила и впитывала с завидной жадностью. В один из дней, когда Люси уже начало казаться, что она почти привыкла к отвратительному вкусу больничной еды, в никогда не запирающуюся дверь постучались. Ковыряя ложкой в жидкой каше, Люси была согласна на кого угодно — на доктора, психиатра, даже на клоуна в нелепом парике, что приходили к больным детям, — лишь бы не прикасаться к серого цвета субстанции, которой ее кормили в последнее время, видимо, чисто из принципа. Тень, неустанно следящая за каждым ее, Люси, шагом (точнее сказать, движением, так как ходить ей более менее разрешали до уборной и только), обернулась на дверь, почти неощутимо сжала здоровое колено Люси и встала со стула. Люси, не мешкая, уронила ложку на пол, здоровой ногой подпихнув ее в сторону соседней кровати; к сожалению, ее жалобам на отсутствие аппетита уже никто не верил, а за дни, проведенные в больнице, она заметно набрала 14-16 фунтов. Благодаря наркотикам Люси обычно не ощущала голода, забывая о еде на несколько суток. Проблем с желудком помогал избегать один лишь Эйдан, с надоедливой заботой подпитывающий ее силы едой быстрого приготовления, иногда совершенно противной на вкус, запах и цвет. Люси удивленно вытянула голову в сторону двери, едва не угодив волосами в тарелку. Она слышала смех. И это показалось ей настоящим чудом, да еще и чудом невозможным. Первой обратно в палату вошла Тень, бережно сжимая в руках красный букет, за ней показалась девушка, ровесница Люси, следом топтался парень, все время оглядывающийся по сторонам и избегающий взглядов. Выбравшись из полного народу коридора в относительно пустую палату, он вздохнул, нервно оттянув ворот футболки. Из-за куртки Люси не смогла точно разглядеть принт, но, кажется, что-то из рока. В роке Люси не разбиралась. — Привет, — задорно улыбнулась девушка, махнув рукой, остановившись в ногах ее кровати. Она ткнула парня локтем в бок, и тот несмело кивнул, отводя взгляд. — Как ты? Люси пока что ничего не понимала. Она повернула голову в сторону Тени, севшей на прежнее место, и та сжала ее ладонь, одобрительно кивнув. Люси махнула здоровой рукой в ответ, тут же сжав ладонь обратно в кулак. — Нам сказали о твоей… проблеме, — девушка довольно долго подбирала верное слово, пытаясь отыскать помощь у Тени. Тень ничего не ответила, лишь покосилась на букет, заменивший в вазе старые цветы. — Начнем с того, что меня зовут Лисанна. Мы с тобой лучшие подруги. — Люси заметила, что она нарочно избегает слова «были», точно чего-то опасаясь. — Знаю, это сложно, но ты можешь мне доверять. Лисанна замялась, точно позабыв вдруг всю отрепетированную речь. Говорила по предложению. С паузами. Обрывая их не к месту и бегая глазами по палате. — А вот это Нацу, — вытолкнула она вперед парня, не зная, за что взяться первым делом. — Он тоже твой друг. Наш. Он молчаливый, но ты не обращай внимания. По нему не скажешь, но он добрый малый. Я, нет, мы очень переживали. Когда ты сбежала, мы, мы объездили весь город, пытаясь тебя найти. Да… Я уже боялась, что мы больше не встретимся. Ее голос дрожал, и она ничего не могла с этим поделать; радужное настроение растворилось дымкой, и она зарыдала, роняя крупные слезы на белое одеяло. — Я правда очень сильно испугалась. Люси закусила губу. Ей вдруг стало неловко за то, что она выслушивает чьи-то сокровенные мысли, адресованные не ей. — Я… Прости. Это, наверное, странно, — сквозь слезы пыталась рассмеяться Лисанна, — я не хотела плакать, а тут… Тень встала со стула и приобняла ее за плечи, пытаясь успокоить: тихонько похлопывала по спине и шептала что-то вроде «тише-тише» или «все хорошо». Люси стыдливо опустила лицо, потом вздохнула и подняла глаза. Взгляд Нацу метался от выхода к окну, словно нарочно ни на чем не останавливаясь. Вздохнув, он весь напрягся, дернул плечами и только потом, отвернув глаза в другую сторону, протянул Люси корзинку с фруктами в шуршащей обертке с зеленым бантом над самой ручкой. Едва она протянула навстречу руку, как он дернулся и отпустил корзину, успев заново ее поймать лишь в следующий момент. Люси рассматривала яблоки и апельсины сквозь отражающую солнечный свет обертку и чуть улыбнулась, поблагодарив Нацу одним коротким взглядом. Не сложно было догадаться, что он избегал любого с ней контакта. Люси была уверена, что в его глазах стояли слезы. Ни один парень еще не плакал рядом с ней, и это показалось ей довольно забавным зрелищем. Спустя еще двенадцать дней Люси выписали из больницы. Гипс с руки был снят, голова извлечена из плена бинтов, и теперь Эшли готовилась к новой жизни в месте, которое должна была отныне считать своим домом.

***

Хартфилия… Хартфилия… Голос приходил из ниоткуда, заседал в голове заевшей пластинкой, бился в ушах, не отпускал. Люси в панике вертела головой, осматривала комнату, но видела все лишь через собственные спутанные волосы. Она одна. Одна. Но голос продолжал, как мантру, — Хартфилия, Хартфилия. И все вновь повторялось. Весь ее мир — это четыре стены, пол, потолок, кровать и собственное тело в отражении большого зеркала напротив. Кто его туда поставил? Зачем? Люси не знала. Ничего. Совершенно. И хотелось закрыться от отражения, залезть с головой под одеяло или же разбить зеркало на тысячи осколков, а те — еще на сотню, чтобы наверняка. Но она не могла. Руки жутко чесались. Хотелось содрать с себя кожу от ощущения, точно под ней что-то копошилось. Люси извивалась на простынях, ей было до безумия жарко. Не помогали ни открытые окна, ни сброшенное одеяло, ни задранная до самой груди футболка (носила она преимущественно одежду с длинными рукавами, скрывая тату и даже не догадываясь, что Лейле о ней уже было известно). Руки краснели и покрывались ужасными царапинами. Люси подстригла ногти как можно короче, сгрызала их, насколько это было возможно физически. Когда приступы прекращались, она хлопала себя по карманам, но у Хартфилии не было ни сигарет, ни наркотиков. Люси ее уже возненавидела. Хартфилия. Хартфилия. Люси медленно сходила с ума. Эшли. Хоть кто-нибудь, назовите ее Эшли. Никто в комнате не отвечал: молчали игрушки, плакаты, неизвестные Люси люди на фотографиях, молчало даже ее собственное отражение. Люси пялилась в потолок. Белый. Смотрела на стены с налепленными полароидными фотокарточками и плакатами музыкальных групп, прикрытыми шторкой (не той, что на окнах, те другого оттенка). Розовые. Под плакатами — диски. Люси удивилась сперва: шторка цвета фуксии, на ней, по виду, рыболовная сеть, ракушки, фенечки, безделушки всякие, тут же фотографии, разноцветные записочки-напоминалки с номерами телефонов. Даже личный дневник — смущающее чтиво. А там вдруг это. Хартфилия явно знала как отвлекать внимание от нужных вещей. В тумбочке ничего важного. Пара начатых и тут же брошенных блокнотов, несколько рисунков, табель успеваемости (а она, оказывается, та еще умница-отличница), два карандаша: один — обычный, погрызенный, с оторванным ластиком на конце, второй — механический. Еще небольшая туба с неоновыми палочками пяти цветов. На столике под зеркалом косметика, два фото в рамке, Люси с матерью и Люси с Лисанной и Нацу. Это действительно ее лицо. Чушь. Но ведь фотографии не имеют привычек обманывать. Потерянные близнецы? Клоны? Параллельные миры? Или весь бред про парамнезию действительно правдив? Люси не знала, что и думать. Не могла просто поверить, перед тем как действительно проверять. Большой Джон говорил, Люси родилась уже в трущобах, потому о родителях ей лучше не думать, не искать их. Теперь, спустя столько лет и такие обстоятельства, дрожь в его голосе казалась то ли наигранной, то ли нелепой. Ложь все это. Самая обычная ложь. Первое апреля, потерявшееся во времени. На плакатах — не скрытых — пианистка, скрипачка, балерина, саксофонист, гимнастка, все изжелта-серые. Все тихо и мирно. Ничего вызывающего. Из одежды больше пестрого или чего-либо бледных оттенков. Может быть, Хартфилия делала все, чтобы угодить матери. Люси растянула губы в надменной улыбке. Тут кто угодно бы сбежал, устав от такой жизни. Сама она не исключение. В комнату постучались. Люси мигом задвинула ящик, захлопнула дверцы шкафа и, оперевшись о костыль, смахнула с лица волосы самым что ни на есть естественным движением. — Войти можно? — голова Лисанны появилась в проходе. — Я тебе не мешаю? Твоя мама сказала, что ты не спишь. Люси хотела было ответить, но, чувствуя как от страха что-то ощутимо царапало горло, только кивнула. Лисанна медленно прошла в комнату, сцепив за спиной руки, и, осмотревшись, присела на кровать. Люси примостилась рядом, убрав костыль в сторону. В воздухе повисло недолгое молчание. Лисанна рассматривала бывшие фотографии, продолжая теребить рукава свитшота, Люси рассматривала гипс на вытянутой вперед ноге, поставленный на пятку, он то и дело заваливался то внутрь, то наружу. — Ты действительно совсем ничего не помнишь? Люси проследила взглядом за грустным взглядом Лисанны, там были фотографии: Нацу, Лисанна, снова Нацу, незнакомые ей девушки, парни, Тень, в Рождество, летом, в школе, у магазинов, в лесу, на пляже, днем, ночью, в дождь… Фотографии были расположены вплотную, заезжали друг на друга, перекрывали. Слишком много фото на одном месте, слишком. — Почему меня нигде нет? — Люси указала пальцем на снимки. Лисанна опустила лицо, тихо рассмеялась и ответила: — Вот уж чудо! Не думала, что это когда-нибудь случится. Ты ведь с детства фотоаппарата из рук не выпускала. Дай волю, отсняла бы всю свою жизнь. Везде, — она обвела руками комнату, — твои снимки. А саму тебя попробуй сфотографировать, ты б с руками оторвала. Люси тихо рассмеялась, стараясь представить, как бы на это отреагировала та Люси: — Надо же. Это слишком странно. — Вот-вот. Однажды ты меня даже укусила. Без шуток. Прокусила куртку ровно в этом месте, — она почти наугад ткнула пальцем в точку на предплечье. — Я обижалась на тебя три недели, обещала, если останется шрам, утопить твой фотик в канализации. — И что? Что было дальше? Лисанна надула щеки и с шумом выпустила воздух, расплываясь в улыбке. Разговор заметно налаживался. — Шрама не осталось, хотя первое время я и ковыряла место укуса, чтобы избавиться от этого дурацкого фотоаппарата. Ревновала жутко. Это было чуть ли не твоей манией. Ты готова была забыть обо всем, и это меня дико бесило. А потом, в один из дней, ты подошла ко мне после школы, мокрая насквозь. Показала промокший фотоаппарат и засмеялась, сказала, хотела поснимать бассейн, а там лужа, поскользнулась, и нырнула с головой. А потом вдруг разревелась. Прямо у меня на руках. На следующий день мы разбили свои копилки, выпросили свои карманные на месяц вперед, подговорили Нацу и купили тебе новый. После того раза я и перестала ревновать. Понимаешь, я была рада, когда видела тебя с эти маленьким чудовищем в руках. Ты такой счастливой была, словно большего и не надо. Хотя прибить я тебя хотела по-прежнему. Она рассмеялась. — А Нацу? — Его имя Люси называла с осторожностью, поглядывая за выражением лица Лисанны. — Мы с ним, видимо, плохо ладили. Он ни разу так и не поговорил со мной после этой аварии. — Можно? — Лисанна покосилась на гипс, схватила ручку с тумбочки прежде, чем Люси успела хоть что-нибудь ответить, и уселась на пол, начиная наносить беспорядочные линии на еще не тронутом никем «холсте». — Да нет, с чего ты это взяла? — Не знаю. Просто вдруг подумалось. Он определенно не хотел меня видеть. — Все как раз-таки наоборот, — задумчиво произнесла Лисанна, зажав между зубами колпачок. — Он хотел этого больше всех нас. Даже если не распространялся об этом вслух. Я его лучший друг. Я точно знаю. — Отчего же вдруг? Люси пыталась высмотреть, над чем там копошилась Лис, впервые отметив за собой, что зовет ее по краткому имени, но, поняв, что толку в этом никакого нет, да и результата, если подумать, тоже, откинулась назад, на спину, на смятое синее покрывало. Синее. Джувия! Сердце замерло. Грудь насквозь пропиталась холодным страхом. Кто она? Плод воображения? Люси почувствовала, как кровь отливает от ее лица. Но Люси пыталась слушать. — Ты Нацу нравилась. С детства. Из легких Люси точно второй раз выбили воздух. Ну приехали. Неплохая акция: обзаведись семьей, парень в подарок. Точно в магазине, когда обычно предлагают то, что, ты знаешь, ни черта не пригодится. — А ничего, что ты говоришь мне об этом? — взволнованно произнесла Люси, пытаясь скрыть беспокойство из собственных мыслей. — Или мы… — Нет, что ты. Не беспокойся, ты знала об этом. И он знал, что ты знаешь. Милая игра в молчанку. Всегда мне нравилась, что ни говори. — И что я об этом… думала? Лисанна вновь прикусила колпачок. — Ничего, если память не изменяет. Даже не смеялась, хотя любую другую девушку на твоем месте это бы позабавило. Хотя, вы оба психи. Странные, в смысле. Вот и сошлись на своем. Все, я закончила! Люси кивнула, мол, «спасибо». И закрыла глаза. Спустя еще три недели, уже в январе, Люси наконец сняли гипс. Бегать она еще не могла, но чувствовала себя превосходно. С Нацу поговорить так и не удалось, что в самой малой мере печалило Эшли. Хотя кто захочет видеть лицо возлюбленной (ну, или почти возлюбленной, тут уж как сложится) изувеченным; это единственная причина, которая шла Люси на ум. В один из дней она вышла из своей комнаты, проснувшись непривычно для себя рано. Она позвала Тень, но никто не отозвался, Лейла, видимо, уже ушла на работу. Люси, поежившись, но так и не вернувшись за кофтой, прошла на кухню. В холодильнике оказалось полно еды, но смотреть на нее желания не было. Люси достала коробку с апельсиновым соком, открутила крышку и сделала пару глотков прямо из горла. Для нее сейчас не было ничего лучше холодного сока по утрам. Едва она закрыла холодильник, в дверь позвонили. Удивленно глянув на часы и обтерев ладони о пижамные штаны, Люси прошла в прихожую. Замок щелкнул три раза, и первым, что увидела Люси, отперев дверь, было ничего не понимающее лицо Лисанны. Нацу прошел вперед, не дав Люси даже возможности пошевелиться. С улицы тянуло прохладой. Лицо Нацу было угрюмо и серьезно. — Ты не Люси. Где Люси? — голос его звучал странно даже при том условии, что ранее она никогда его не слышала. — Не понимаю. Но договорить Люси не дали. Нацу показал ей экран своего телефона, на нем сообщение, короткое, всего шесть слов: «Нацу, я передумала. Хочу вернуться домой.» Если подумать, тогда Люси действительно впервые так сильно испугалась. И больше этого сообщения ее испугали, пожалуй, только слезы Нацу.

***

В кухне повисло то самое молчание, о котором так часто пишут в книгах. Он молчит. Она молчит. Где-то за окном во дворе или за домами заходится лаем собака. На плите, слева от Люси, готовится закипеть чайник, но все же никак не решается нарушить эту неловкую, тягостную тишину. Люси стоит, опустив голову, волосы не скрывают лицо, руки, согнутые в локтях, отведены назад и опираются ладонями о столешницу. Люси не знает, что сказать. Нацу не знает, что ответить. Лисанна не понимает ничего из происходящего и только жадно ловит каждый их полувздох и полувзгляд. Люси не чувствует себя виноватой, у Люси нет причин для того, чтобы признавать свою вину. Не она это начала, не она им навязывалась, не ей брать на себя ответственность за ошибки других. За ошибку, любовь и надежду Тени. — Кто ты? Голос Нацу разорвал хрупкую нить тишины, и та натянутой струной, со свистом вспарывая воздух, ударила по коже Люси, оставляя глубокую невидимую рану, гноящуюся черной ложью. — Меня зовут Люси… — Ложь. — …Эшли. — Люси не слушала Нацу, запнувшись на собственном имени, точно сама же переставала верить в существование себя прежней. Это было не так. Это не могло быть так по одной простой причине: прошлое столько лет отравляло ее тело, и теперь этот яд стал ее полноправной частью, смешался с ее кровью, впитался в кожу и волосы, расползся под кожей, осел острыми словами на языке, закопался в мыслях, превратил сердце в неисправную бомбу с часовым механизмом, готовую разорваться в любой момент. Этого не могло быть по одной простой причине: она Эшли до мозга костей. И вновь тишина. Собака. Газ. Шорох одежды. — Почему ты… — голос Нацу не слушался, дрожал, запинался. Нацу с видимым усилием нажимал на лоб костяшками дрожащих пальцев, пытаясь привести себя в чувство, вернуть оттуда, куда сам же себя загонял. Практически безуспешно. — Почему что? — повела плечами Люси. — Почему притворялась? Почему обманывала? Почему использовала? Почему молчала? Почему втиралась в доверие? Что «почему»? — с каждой фразой голос ее становился все тверже и громче. — Почему еще в больнице не сказала, что я вас всех впервые вижу? Ах, точно. Я сказала, да мне вот никто не поверил. И такое случается, можешь себе представить. — Нет. — Голос у Нацу сиплый, от каждого слова содрогались плечи. — Почему ты так похожа на нее? — И вправду, отчего же так вышло? — вскинула голову Люси, но в голосе не промелькнуло ни тени сарказма. — Хотелось бы и самой узнать… Одно знаю точно, кто-то серьезно поплатится за все это. — Фраза, случайно задетый спусковой крючок, заставил непроизвольно дернуть плачами. Люси решила все же притворить окно. Лисанна переводила глаза с него на нее, с нее — на синее пламя на плите, оттуда — опять по новой, молча и через силу сдерживая дрожащие колени. — Люси, — робко протянула она. — Почему ты притворялась? Ведь не из жалости, правда? Я имею в виду, ты ведь не могла знать о том, что Люси сбежала. Верно ведь? Я просто не понимаю, хочу разобраться. По лицу было заметно, что Лисанна уже запуталась от всех этих «Люси», словно бы сама переставала понимать, кого именно она имела ввиду. Ведь не бывает так, чтобы два человека настолько были похожи. Она не знала, что ей требуется делать. Эшли смотрела на Лисанну в упор: — А ты хотела бы жить без семьи? Вопрос заставил Лис отвлечься от переживаний и молча прикусить губу. — Иногда я не против, на самом деле, — призналась она с тихой улыбкой. — Сестра вечно пилит, брат чересчур обо мне печется. Хотя бы день в одиночестве — это, пожалуй, не так уж и плохо. Лицо Люси осталось непроницаемым, что заставило Лис усомниться в правильности своего ответа. Как в школе, неоднократное исправление верных ответов на ошибочные было отличительной чертой всех ее тестов. — Восемнадцать лет, — выдохнула Люси. — Как на счет восемнадцати лет на улице? Когда рядом еще дюжина таких же, никому не нужных, брошенных. Когда «мать и отец» — всего лишь несколько слов, которые ты никогда не произнесешь. Так ты бы тоже хотела? Спать с кем придется просто для того, чтобы иметь крышу над головой. — Не говори так! Она бы никогда такого не сказала! — неосознанно повысил голос Нацу. Люси рассмеялась. — Пойми уже, я не ваша Хартфилия. Я о жизни знаю! Я побывала в таком дерьме, о котором ей и не снилось. И я бы уж точно не сбежала от людей, которые меня ценят, не то что эта ваша девочка. Перед глазами всплыли лица Эйдана, Джувии, Большого Джона. Она ведь как раз-таки бросила их. Не ей сейчас говорить эти слова. Но Люси должна была чувствовать себя правой, не она виновата, не ей корить себя за то, что все так повернулось. Виновата Хартфилия. И никто больше. — Ты ничего не знаешь! — продолжал свое Нацу. Лисанна, напуганная его словами, схватила его за рукав, помотав головой. Он не скажет. Он не посмеет. — Так просвети. В тишине завизжал чайник. И ни слова больше, лишь столб белого пара, поднимающийся вверх. — Не могу. — Я так и знала. Больше им слов не требовалось. У каждого свои скелеты в шкафах, и Люси была рада, что ей не пришлось обнажать собственную душу и выслушивать стриптиз души другого человека, пусть даже человека с ее голосом и ее же внешностью, тем более из чужих уст. С детства в Люси не воспитывались, как в других детях, ни правила морали, ни любовь к ближнему. Всем подкидышам, как называл уличных детей Большой Джон, вбивали в головы одно единственное правило, даже им не являвшееся: улиц стоит бояться, любить их и ненавидеть, опасаться, словно дикого зверя, и надеяться на них, как не надеешься даже на Господа Бога, — и однажды они сослужат вам добрую службу. Подкидыши упрощали это правило кто как мог, трактовали его по-своему, никогда не признавались, что не видели в этом никакого смысла, если не хотели получить оплеуху. Люси видела это правило во всем и этому же научила Джувию: удалось украсть денег или еды из магазинов и не попасться — улицы были благосклонны, а уж если поймали и отделали по первое число — повторно лучше не соваться, сегодня у улиц плохое настроение. Детская наивность сделала свое дело, склонив характер Люси в нужную для себя сторону. В тринадцать Люси впервые добровольно пошла на детскую панель. Это было страшно. Вокруг не только девочки с разницей в один-два года в обе стороны, но и мальчишки, совсем отчаявшиеся, садившееся в машины и уходящие с незнакомыми мужчинами с диким ужасом на лицах, но все-таки добровольно. Еще тогда Люси запомнила на всю оставшуюся жизнь насколько это ужасно — не иметь за душой ни цента. Она боялась этого. Она готова была на все, лишь бы не столкнуться с подобным лицом к лицу. Она воровала, ублажала мужчин, видно, не пользовавшихся популярностью у женщин их возраста, только убивать бы ни за что не согласилась — картина выпотрошенной подкидышами кошки навечно встала перед ее глазами, сопровождаясь вплоть до шестнадцати лет неизменными рвотными позывами. Вместе с чайником на плите кипели в душе все невыплаканные слезы Люси, пожирающие ее изнутри от одной только мысли о возвращении в проклятые жизнью трущобы. Но эти слезы давно стали ее частью и, пролитые, навеки бы стерли и ту самую часть души Люси, за которую она хваталась дрожащими холодными пальцами с обгрызенными ногтями. — Она возвращается. Тебе лучше уйти. Лисанна стояла рядом, держа над пустым стаканом чайную ложку с сахаром, но так и не решаясь высыпать его. Затихал шумевший чайник. Не лаяла больше собака. — Я знаю, не беспокойся. Я уйду. И обещаю, — добавила Люси, посмотрев на опущенную голову Нацу, — больше никогда не появлюсь в вашей жизни. Тебя ведь это устроит? — спросила она, чуть склонив голову, чтобы хотя бы попытаться заглянуть в глаза лучшего-друга-ее-клона. Лисанна нервно выдохнула, тут же спохватившись, настолько четко вздох отпечатался в тишине, и поднесла тыльную сторону ладони к губам, отметив, что руки ее начинают трястись. Кем бы она ни была, потерять Люси второй раз было куда страшнее первого. — Уверена, так даже лучше. Ведь Эшли не ангел. Эшли даже не человек. Эшли сама не знает, кто она. Эшли лучше уйти. — Нет! От резкого голоса за спиной Лис вздрогнула и выронила в стакан ложку с уже лишним сахаром. Нацу поднялся на ноги, проскрипев табуретом, в два шага пересек разделяющее их расстояние и схватил Люси за локоть, заставив ее смотреть в свои глаза. — Нет. Ты не уйдешь, пока не вернешь мне мою Люси. Это единственное, на что ты должна быть способна. Вновь он заставил Люси растеряться, но спустя мгновение, длившееся для нее несколько долгих секунд, растянула губы в ухмылку, пытаясь убедить себя, что слова эти ничуть не делают ей больно. — Знаешь, Нацу, — протянула она, — если бы не слезы, ты вполне бы мог сойти за крутого парня. Лисанна застыла, так и не донеся до рта стакана с чаем, не в силах сообразить, что сейчас произошло. Кажется, мир здорово покачнулся в эти секунды, и ее собственная вселенная только что дала большую трещину, привычные ленты закономерностей порвались и спутались, вечные пазлы связей дали сбой, разлетевшись на элементы. Теперь Люси и Нацу стоили по одну сторону трещины, Лисанна же — по другую, в полном одиночестве. Ее мир разлетался по кусочкам, и это ее пугало.