Ошибка из трущоб

Люси нервно, небольшими глотками пила остывший кофе, без причины пялясь в экран выключенного телевизора, изредка перебирала замерзшими пальцами на ногах, наклонялась из стороны в сторону, расплетала и вновь собирала в пучок волосы, ходила из комнаты в комнату, оставив чашку прямо на подушке, вновь забиралась на диван с ногами — и так бессчетное количество раз. Ее снедало беспокойство, от спокойного сидения на одном месте начинало ломать тело, к горлу подступал ком. Она роняла на руки голову, шумно вдыхала и рвано выдыхала, качалась взад-вперед, обхватив колени руками, и впивалась зубами в дрожащие пальцы, пока боль и неприятного вида следы от зубов на тонкой коже не отрезвляли ее. Хваталась за живот, шла на кухню, открывала холодильник и, чувствуя остро нарастающее от позвоночника к желудку отвращение, захлопывала дверцу, утыкаясь в нее лбом, разворачивалась спиной, съезжала вниз, хваталась за волосы или впивалась ногтями в плечи сквозь рукава футболки. Неясные мысли атаковали голову Эшли, задерживаясь лишь на секунду и так же быстро испаряясь, оставляя после себя в мозгу только зудящие ожоги. Вечные. Она не могла собраться ни на одном из дел, мысли тут же уводили ее в другую сторону (Люси бросала все на полпути), потом еще и еще, точно некто тянул ее тело и душу в разных направлениях, словно пытая, только вот совсем не понятно за что. Боль ментальная становилась практически болью физической, колени и плечи Люси полыхали невидимым огнем, но таким ощутимым и болезненным, что Люси хотелось взвыть. Кофе — единственное, что еще могла пить Люси — заканчивался. Организм отказывался принимать что-либо другое, и Люси хотела живьем содрать с себя кожу, вскрыть череп, добраться до мозга и покончить с этим безумием. Голову непрестанно наводняли все новые и новые моменты прожитой жизни, казалось, не имеющие для Люси совершенно никакой ценности. Вот бы отключиться от них, найти пульт и нажать на кнопку, заставив экран погаснуть, пискнув на прощание, однако снотворного Люси избегала, боялась, что в очередном припадке проглотит смертельно много — и тогда Тень никогда этого не переживет. Эшли боялась умереть неизвестной под ошибочной фамилией Хартфилиев, так и не обозначив нигде свое существование, не оставив даже банальной даты на камне, в один момент удалив себя из этого мира. До возвращения Тени оставалось три часа. «Еще» или «всего» Люси так и не смогла для себя решить — в какой-то момент само понятие времени перестало быть для нее чем-то особенно важным. Нужно было прибрать за собой, захватить кое-какие вещи и под предлогом ночевки у Лисанны исчезнуть из жизней родных людей Люси версии 1.0. Раствориться подобно туману, подобно видению и миражу; подобно Эшли. Не оставить за собой ничего: ни образа, ни улыбки, ни имени. Словно сквозняк, пропасть, лишь едва заставив колыхнуться полотна чужих судеб. Жаль только идти больше некуда, а бросать — нечего. У Эшли не было ничего, кроме нее самой. Только вот была ли она на самом деле? У самых дверей Люси вздохнула — шумно, как никогда не вздыхала — не столько от грусти, сколько в попытке навсегда выкинуть из головы уютный образ квартирки Хартфилиев, чтобы навеки пресечь любые мысли однажды вернуться сюда хотя бы на мгновение. Сжимала лямки рюкзака до побелевших костяшек и закрывала дверь, пряча ключ под коврик самым простым движением, каким делала это Тень и, возможно, настоящая Люси. На том прощание и было окончено. Ей пора домой. Пора найти Люси.

***

Эшли курила сигарету, стучала вилкой по практически полной тарелке с вялым салатом в одной из забегаловок на краю центральной улицы и наблюдала за жизнью по ту сторону пыльного стекла. Горожане суетились, бежали, совсем не смотрели друг на друга, шли, уткнувшись себе под ноги, смотря на что-то в толпе или и вовсе в никуда, и, казалось, настолько механически, выверено проделывали каждый свой шаг, что каждый пятый обязательно повторял предыдущий, а каждый двенадцатый напоминал смесь первого и седьмого. Сейчас на светофоре загорится зеленый. Еще секунду люди будут стоять как вкопанные, пока до одного из них не дойдет ступить на проезжую часть, — и лишь потом толпа ринется через переход, напоминая живой неконтролируемый поток, ведомый неизвестной силой. После — вновь красный. И по дороге двинутся автомобили, растерев под колесами тени былых пешеходов, а после все вновь повторится, как повторяется реклама по ящику, пока от нее наконец не станет тошно. Люси смотрела на это, на повторяющиеся картины, и старалась во что бы то ни стало не забыть настоящее ощущение. Острое. С запахом выхлопных газов. Там, где она выросла, такое встречалось нечасто, и к ощущению от того вида можно было подобрать один единственный эпитет — и тот довольно-таки нецензурной окраски. Люси отставила тарелку подальше — листья салата на вкус, как резина, — и глотнула кофе. Прилипчивого вкуса напиток уже не казался таким потрясающим, Люси ничего не могла поделать с этим ощущением. Где-то внутри, в самом ее теле, была пустота, где-то под сердцем, сквозь просвет между ребрами, докуда Люси не имела возможности добраться; хотела, но не могла, противнейшее из человеческих состояний — отсутствие влияния на собственное тело. Нацу сидел напротив, перечитывая длинную историю сообщений, и иногда косился на Люси. Она была ее точной копией. Но ведь нельзя быть настолько похожими. Так, чёрт возьми, просто не бывает. Здравый смысл неустанно подсказывал, что все это бред чистой воды. Но вот она. Напротив. Здесь. Так как такое может быть? Когда стаканчик с кофе опустел, оставив лишь янтарный ободок на самом дне, Эшли откинулась на спинку диванчика, скрестив под грудью руки, и в упор посмотрела на Нацу, ожидая, что он наконец начнет рассказывать длинную и скучную историю сладкой девочки Люси Хартфилии и ее причину сбегать из родного дома. Но Нацу молчал, как молчал всегда, за единственным исключением — недавним инцидентом в кухне. Светофор уже трижды пропустил пешеходов. — Куда она могла пойти? — все-таки не выдержала Люси. — Не знаю. — Голос у Нацу был вялый, точно парень только что проснулся и насильно был вытащен из постели; он проглатывал окончания. — Она не говорила, куда собирается? Хоть что-нибудь. Нацу лишь отрицательно покачал головой. — Она сбежала одна? На этот раз Нацу и вовсе не отреагировал. Люси закатила глаза, сжимая кулаки и борясь с желанием ударить первое, что попадется под руку. Его пассивный тон ее раздражал, подводя границу терпению. Люси ударила ладонями по столешнице, поднимаясь с места, и сверху вниз посмотрела Нацу. — И как ты собираешься ее искать, скажи на милость? В этом чертовом городе несколько миллионов человек! — Люси, не оборачиваясь, демонстративно махнула в сторону окна. — Она может быть где угодно, не говоря уже о том, что она могла свалить в соседний штат. Нацу сконфузился от ее тона и от привлеченных выходкой Люси взглядов посетителей, начиная нервно ворочать в руках телефон. Ответить «не знаю» он не мог, несмотря на то, что это была чистой воды правда, ведь тогда Эшли еще больше рассвирепеет, а этого он не хотел. — Окей, — выдохнула Люси, выпрямляясь. — Окей, — повторила она громче, хватаясь за рюкзак. — Набери мне, когда наконец разберешься с тем, чего ты действительно от меня хочешь, вместо того чтобы давать невыполнимые задания. — Она вышла из-за стола с четким намерением покинуть кафе. — И еще, — обернулась Люси, — прекрати уже мямлить. Мужчина ты или кто? — Куда ты сейчас? — поднял голову Нацу. Люси тихо цыкнула. — А ты как думаешь? Домой, разумеется. — Но тебе ведь нельзя, — встревожился Нацу. — Пока Люси не вернется. — К себе домой, обратно, — успокоила его Эшли с едва заметной тяжестью в голосе. — Где мне и место. Нацу ничего не ответил. Он не видел, как она ушла, лишь смог расслышать звук хлопнувшей двери, уронив на руки голову. Он зажмурил глаза так сильно, что в черной пустоте замелькали желтые пятна. Телефон по-прежнему был у него в руке, и иногда Нацу казалось, что тот начинал вибрировать, повествуя о новом сообщении — обязательно он нее. Но чаще всего это был самообман. А SMS приходили лишь от Лисанны, ведь в какое-то время Нацу и вовсе перестал отвечать на звонки, боясь, что может пропустить весточку от нее. Люси нужно было найти. Люси нуждалась в Нацу, а Нацу еще больше нуждался в ней. Люси просила о помощи — и он спасет ее, даже если она навеки заклеймит его предателем. Да. Даже если так. Плевать. Схватив куртку, Нацу с неподдельной решимостью выбежал из кафе на холодный вечерний воздух, где совсем недавно в толпе исчезли светлые волосы Эшли. Если это поможет найти его Люси, он обо всем расскажет. Теперь Лисанна не сможет его остановить.

***

Люси не успела уйти далеко, автобус все не приходил, и Нацу смог догнать Эшли почти у самой остановки. Она взяла деньги на билет из копилки Люси — розового сундучка с замочком (открыть который, впрочем, можно и без ключа), — Нацу был в этом уверен. Он попросил всего пять минут, пообещал все рассказать, поклялся, что ничего не скроет. Люси оглянулась на нескольких толпящихся позади людей. От морозного воздуха дыхание каждого из них очерчивалось в воздухе едва заметными клубами пара. «В этот раз зима что-то действительно выдалась прохладной», — заметила она про себя и перевела безучастный взгляд на Нацу: — Пять минут. И я уезжаю следующим автобусом. Нацу прекрасно понимал, что пяти минут будет недостаточно. Можно, конечно, выпалить все одной фразой, раскрыть главный секрет Люси без заминок и прелюдий, что было бы куда логичнее и менее энергозатратно, но слова отчаянно не желали появляться на свет, вставая в горле несглатываемым комком. «Это все ради Люси», — уговаривал себя Нацу. — «Ради нее». Но время шло, и он так и не смог выговорить ни слова. Шумели машины, дул пронизывающий холодный ветер, таяли в воздухе облака пара. Пять минут давно истекли, а Нацу по-прежнему молчал, с заметным в глазах отчаянием наблюдая, как Люси то и дело посматривала на часы. Она давала ему минуту за минутой, оборачиваясь на каждую прошумевшую близко машину. Нацу молчал, и Люси, раздосадованно качнув головой, направилась к подъехавшему наконец автобусу. Это его дело… Нацу со стоном опустился на корточки, запустив пальцы в волосы, и крепко сжал голову. Он не мог. Это было бы неправильно, ведь Люси доверилась ему. Смотря, как автобус разевает пасть и проглатывает Эшли, Нацу, проклиная себя, сорвался с места в отчаянном порыве, забежал в запирающиеся двери в последний момент и едва не столкнулся с ней в проходе — Люси только успела отдать билет. Они сели в самый зад практически пустого автобуса: Нацу, не понимающий, зачем он это сделал, и Люси, которой было, в принципе, все равно; она прислонилась лбом к холодному стеклу окна и наблюдала за убегающим из-под колес асфальтом и пятнами фонарей. Ей так не хотелось возвращаться, но та прежняя жизнь звала ее к себе. Люси была уже достаточно взрослой, чтобы понимать, к чему все в конечном итоге придет, но однако не настолько взрослой, чтобы перестать верить, что все в жизни однажды еще наладится. Вера была единственной, чем Люси жила все эти годы, чем все эти годы жили трущобы. — Люси… Эшли так и не поняла, к ней обращался парень или в который раз пытался рассказать о Хартфилии, да и не желала разбираться, потому закрыла глаза и ничего не ответила. Пахло холодом, едва ощутимой сыростью запотевших окон и тающего на ботинках снега, пыльным жарким воздухом нагревателя, работающего на полную, но так и не сумевшего обогреть весь салон, тусклым запахом пластмассовых сидений и старой обивки. Внутри было тихо. Слышно только, как проносятся за окном машины. Живой мир со всеми звуками остался за створками дверей, здесь властвовали тишина и покой, нагонявшие дрему. Нацу видел, как теряются в сумраке очертания домов и деревьев, как редеют огни в окнах, исчезают позади желтые коробки светофоров, тускнеют вывески магазинов. Нацу дергал рукава куртки — на пальцах оставался стойкий запах влажной ткани, так ненавидимый им в детстве, — дергал ногами, заставляя себя собраться, смотрел на Люси и тут же отводил взгляд. Эта слабость раздражала его самого, потому он примерно представлял, каких сил стоит Эшли, холодной, терпеть его рядом с собой. — Зачем ты пошел за мной? Нацу повернул голову, Люси, по-прежнему находящаяся в полулежащем состоянии, смотрела прямо на него, усталая, сонная, всеми силами старающаяся не уснуть, даже так в ее глазах не было той нежности, легкости, дружелюбия, которыми светились глаза Хартфилии; сухой желтый свет точно забрал у нее пару лет жизни, грубо очерчивал контуры лица, предавал ему болезненный оттенок, Нацу больше не видел в ней его Люси, это было просто незнакомая девушка, за которую случайно зацепился его взгляд. — Ты идиот, — тихо зевнула Люси, — так убиваться ради этой девчонки. Она улыбнулась. Слабо так, почти что с грустной усмешкой на сухих губах. Завидовала отчасти — куда без этого? — за нее ведь никто бы не стал так переживать. Бороться со сном было тяжело, еще тяжелее оставлять глаза открытыми. Люси чувствовала, как уплывает от нее мир, обретает мягкость ваты и облаком уходит в никуда, по частям. Тело становилось тяжелым, громоздким, поза — неудобной, сидения — жесткими. А потом все это словно отошло на второй план — и мысли больше ее не тревожили. Сон оказался сильнее. — Я любил Люси, — шепотом признался Нацу. Его голос далеким шумом отозвался в ушах Эшли, не давая окончательно уснуть. — Я знаю. Лисанна уже говорила. — А она меня нет. Люси заерзала на сиденье, предчувствуя длинную балладу о неразделенной детской любви. — Знаешь, я ведь с детства такой слабак, что это уже даже не смешно ни капли. Поэтому Люси и крутилась рядом, материнский инстинкт, скорее всего, а я только рыдал. Как вспомню, стыд берет, — он улыбнулся неловко и грустно. — Но зато у меня был друг, а у нее — тот, о ком она могла бы заботиться, так что я и не парился. — А потом вырос и влюбился, но смелости признаться так и не хватило, — перебила его Люси, сокращая по возможности его рассказ. Нацу дернулся, точно ему поставили подножку: — Да, в общих чертах. Каждый раз, когда я хотел признаться, мне что-то мешало, а когда ничего не мешало, я сам придумывал себе причины, по которым не мог этого сделать. Поэтому, собственно, сам и виноват в том, что случилось. — У нее был парень? Плечи Нацу тут же опустились. — Да, был. Я его ни разу не видел, но, по словам Лисанны, он учился в университете. Люси при мне о нем не говорила, поэтому я толком ничего и не знал. Как потом оказалось, из универа его давно выперли, а сам он состоял на учете, чудом избежав судимости. Эшли тут же вспомнила плакаты в ее комнате. Значит, Люси только старалась казаться такой, какой ее хотели видеть, но никто так и не потрудился хотя бы на секунду задуматься о том, что могло твориться в ее голове. Да чего уж там, даже сама Эшли не стала бы разбираться, а потому, по сути, кому какое дело? — А дальше что? — спросила она, поняв, что пауза неожиданно затянулась. — А потом они расстались. — То есть? И все? И этого ты не мог мне сказать? — не понимала Люси, но, увидев его лицо, спросила: — Что было дальше? Нацу поджал губы и сам будто бы вдруг сжался, поблек: — Помирились, что ж еще? Ну, а потом Люси сбежала… — Ее мать была против этого кадра? — предположила девушка, больше по привычке стараясь нащупав в кармане полупустую пачку Мальборо, что делала обычно непроизвольно. — Нет, никто не знал о них. Кроме нас, разумеется. — Тогда я вообще ничего не понимаю. Автобус остановился на светофоре, последнем перед границей; следующей та самая остановка, до которой Люси подвезла девчонку в тот треклятый вечер. В голове вновь всплыл визг тормозов, и в нос ударил запах паленой пластмассы. Против воли защемило в висках. Следующую фразу Нацу Люси восприняла как составляющую этой боли — шум, соизмеримый с громким сигналом автомобиля, бьющий по мозгам в самый неподходящий момент. — Люси беременна.

***

— Ты сейчас куда? — Нацу стоял на ступени автобуса, провожая Люси взглядом. Из-за минимума освещения его лицо казалось осунувшимся, а голос в ночной тишине — надрывно измученным. — Я же сказала, домой, — грубо огрызнулась Люси, сжав в карманах руки. — И даже не думай за мной тащиться! — Но… — Нет. Все. Хватит. Как наберешься мужества, звони, а пока, адьес, амиго. — И она даже не оглянулась назад. А Нацу так и продолжал безропотно смотреть ей вслед, наблюдая за тем, как исчезает в темноте та, что являлась, казалось, единственной нитью на всем белом свете, способной привести его к его Люси. Становилось все холоднее. Все темнее. И речь шла совсем не о пейзаже. Нацу вернулся домой далеко заполночь. Уставший, измотанный, подавленный. Он едва перебирал ногами, хотя усталость эта не была физической. Вся его грудная клетка точно обратилась в камень и теперь тянула его к земле, с покорностью подчиняясь законам притяжения. Нацу повалился на кровать лицом вниз и просто думал. Думал обо всем. Думал ни о чем. Пялился в последнее сообщение его Люси, пялился в погасший экран телефона. Глаза его слипались, но он совсем не мог уснуть. Он ждал звонка, ждал сообщения. Телефон молчал. Молчали соцсети. Все вокруг него молчало. Ни звука. И сам он как будто бы старался вести себя тише возможного. Тишина нагнетала. В пять часов утра, когда солнце только начало предпринимать первые попытки пробудить город ото сна, телефон Нацу начал биться в истерике, призывая ответить на звонок как можно скорее. Но Нацу не слышал. Усталость оказалась сильнее его самого, накрывая толстым ватным одеялом, делая его голову недоступным для звука и света. С экрана ему улыбалась Люси. Нацу проснулся спустя три часа. В дверь настойчиво звонили. Ничего не понимая, не руководствуясь толком ни здравым смыслом, ни инстинктом самосохранения, чисто механически подошел он к двери и молча ее отворил. Когда Лисанна напрыгнула на него, визжа от радости, когда скорость ее речи достигла запредельной отметки, только тогда Нацу посетила, как удар током, единственная разумная мысль: — Вернулась! Не умываясь, в чем был, не взяв телефон и лишь по наставлению подруги заперев дверь, он побежал к Люси. Он должен был ее увидеть. Он должен был проверить, что его ожидания наконец исполнились. Он бежал, подгоняемый собственными страхами, что она вновь ускользнет из его рук. Нацу бежал, надеясь, что все наконец вернется на круги своя.