You Should Take My Soul

Крепко сжимая в руке резную деревянную рукоять, он всматривался в собственное отражение на гладко отполированном и до такой степени остром лезвии, что казалось, будто им можно рассекать любую материю, будь то шелковая ткань или каменная глыба. Ежедневно поздно вечером он ходил в парк, что был неподалеку, высматривая кого-то. Не каждый вечер заканчивался успехом, но все же несколько дней в месяц он ликовал в душе. Преследуя, словно тень, и осторожно подкрадываясь, под любым предлогом уводил несчастного с тропинки и, доставая из внутреннего кармана толстовки свежезаточенный нож, медленно, будто растягивая удовольствие, острием рассекал нежную кожу, аккуратно усаживая жертву, прислонял ее к ближе стоящему дереву. Некоторое время он находился рядом, стоя или сидя на корточках увлеченно наблюдая, как одежда пострадавшего окрашивается багрянцем, как ствол дерева и земля рядом с ним окропляются темно-красными каплями, как искорка жизни испаряется и умирающий смотрит на него пустым, не выражающим абсолютно никаких эмоций, взглядом. Казалось, он вечно мог смотреть на это и безмолвно восторгаться делом рук своих. Прошло около полутора лет с того момента, как парень нашел новое уголовно-запретное увлечение. Никто из его родных не знал, куда их сын, брат, муж или отец иногда уходил вечером и почему так долго не возвращался. Однажды наступил момент, когда его хобби могло быть раскрыто. Кажется, приезжал погостить какой-то дальний родственник, а парень как раз в тот день плодотворно прогулялся по парку. И этот самый родственник, случайно заметив испачканную чем-то отдаленно напоминающим кровь манжету куртки, а до этого наслушавшись новостей про, якобы, маньяка, что уже не первый год орудует в городе, и вспомнив из тех же новостей, что наступил как раз тот период времени, когда мог пострадать еще какой-то невинный человек, сопоставил все имеющиеся факты и начал собирать вещи, намереваясь уехать отсюда куда-нибудь подальше. К слову сказать, он был прав: полицейские на следующее утро нашли еще одного пострадавшего. А паренек смотрел новостной репортаж об очередном убийстве, старательно протирая недавно испробованный в деле заточенный стальной нож. Спустя непродолжительное время его застали на месте преступления, вскоре после чего заключили под стражу. Его поместили в изолятор, потому что опасались за жизни других подозреваемых, где он провел пару недель в ожидании результатов экспертизы. Психиатры заключили, что он был невменяемым, совершая убийства одно за другим, и отправили его на принудительное лечение в психиатрическую больницу. На протяжении нескольких лет каждые выходные он получал письма от родных, чаще всего от маленькой дочурки. Когда он был вынужден поселиться в медицинском учреждении, ей даже года не было. Но он запомнил ее маленьким милым созданием с розовыми щечками и такими крошечными, все время норовившими уцепиться за что-нибудь, ручками. И теперь, каждую субботу получая предварительно вскрытый врачом конверт (осуществлялась проверка наличия колющих и режущих предметов внутри), с детским любопытством разворачивал лист бумаги и смотрел на рисунок, сделанный ребенком. За окном уже наступила зима, пледом из крупных медленно кружащихся в воздухе снежинок бережно укрывая землю. В комнате было холодно - отопление давали с перебоями, да и на такую немаленькую площадь тепла одной батареи было маловато. Он был в палате один: предыдущий сосед окончательно сошел с ума, и его отправили на другой этаж в другую палату. Сидел, обнимая руками колени и глядя через слегка заиндевевшее окно на улицу. Сидел, глядя на атрибуты прошлого, плавно перетекавшего в настоящее. Он достал из кармана джинсового жилета сложенную вдвое фотографию и, расправив ее, снял с лица маску, мешавшую разглядеть, какой же все-таки красавицей стала его кровиночка, его дочка. В ее лице, а особенно в глазах, он видел себя. Казалось, она была полным его отражением. Он надеялся, что жена никогда не скажет ей, кем на самом деле был папа. Надеялся, что это миленькое чудо, на фотокарточке крепко сжимающее в объятиях большую куклу, никогда и ни за что не пойдет по его стопам. На улице началась метель. Изредка завывал ветер, иногда постукивая старыми деревянными оконными рамами. В помещении была почти идеальная тишина, нарушаемая лишь чьими-то пошкрябываниями. Парень, достав из-под подушки кусок ткани, извлек спрятанный под матрасом нож и положил его на кровать. Он взял в руки маску и тряпку, что достал до этого, и принялся осторожно, даже с некоторой нежностью протирать маску, с каждым прикосновением все больше погружаясь в воспоминания. В те дни, когда он ходил в парк и лишал жизни не повинных ни в чем людей. В те дни, когда через чур реалистичные плавные черты золотой маски, напоминавшей человеческое лицо, чуть покрывались брызгами или каплями свежей бордово-красной крови. Он маниакально любил три вещи: донельзя заточенный, мистический отливающий холодным блеском и так и просящийся в бой стальной нож, золотую маску, с которой он уже, казалось, стал одним целым, и кареглазую пятилетнюю девчушку, чье фото он хранил как зеницу ока.