Восточный жемчуг

      При своей работе я был больше чем уверен, что когда-то всё для меня закончится пулей в спину или прямо в лоб. И никогда не думал, что возможно и как-то иначе. Вот это невозможное как раз и случилось. Но давайте уж по порядку.       Меня зовут Артём. Мне уже без недели тридцать один год. И кроме квартиры и очень важной работы я в жизни больше не имею ничего. А точней сейчас уже не имею. Ещё год назад у меня была жена, но в один из дней я вернулся и нашёл записку, прикреплённую к холодильнику. «Не жди. Не вернусь. Ни сегодня, ни завтра и вообще никогда. Устала. Нужен развод - займись им сам.» И знаете я нисколько не зол на неё. И не только оттого, знал, что она ушла ни к кому-то, а просто ушла. Честно, я бы поступил также на её месте.       Меня редко можно застать дома. Я всегда с головой погружён в свою работу. Да и как по-другому? Кто, если не я? Вы вот вообще знаете число детей, что пропадают только за сутки, нет? Около пятидесяти детей в возрасте от ноля до восемнадцати лет. И это только за сутки. А за год? Более тридцати тысяч. И только некоторых из них найдут и вернут в семью живыми. Других же находят мёртвыми по разным причинам. Это очень страшно. Среди них есть и те, которых вообще никогда не найдут. Или же спустя многие годы и в других странах. «Живой товар» - это словосочетание никогда не исчезнет. С чего я вдруг об этом? Да с того, что я служащий в департаменте по розыску безвести пропавших. В подразделении по особо важным делам и по розыску несовершеннолетних.       Вот и сейчас на столе разложены карты и последние сводки по новому делу. Его мне отдали ещё неделю назад, и только сегодня мы точно выяснили, где и когда будет проходить загрузка корабля с якобы ценными породами домашней птицы, но из достоверных источников мы знаем, что в этом контейнере далеко не птицы. Вот только точное число переправляемых за рубеж незаконно, мы не знаем. Но судя по охране, что сопровождает груз, число детей, находящихся там, больше десятка. И нужны они кому-то очень сильно и в краткие сроки. Я не любил такие вот операции. Ведь при таких расстановках всегда выходит со стрельбой. Дети получают травмы и не только психологические. Но радует то, что всегда наша группа возвращает таких детей в их семьи. Пусть и через определённое количество процедур и формальностей.       За неделю напряжённой работы нервы у всей группы взведены до предела. На утренних стрельбищах то и дело слышатся отборные ругательства из уст нашего боевого так сказать врача-психолога и умельца по части переговоров, если уж таковые случаются. Кране красивая, умная и единственная женщина в нашей группе. И оттого, чтобы не смутить никого таким каламбуром, сказанного по поводу «умная, но ругающаяся сейчас матом», уверю, раз уж у неё закончился запас всех нормальных и пристойных слов, то что уже говорить о нас, мужланах. Позже, стоя уже над столом с картой, она зыркает на меня и выдаёт:  — Артём Александрович, ну давайте хоть в этот раз просто позволим им снятся с якоря и отойти подальше в море, а там просто перехватим у границы! Дети будут в трюме и уж точно не пострадают при перестрелке! Я поднимаю глаза и встречаю взгляд её и опера по вверенному участку, которые смотрят, можно сказать, с мольбой и причина у каждого своя. Если она и вправду переживает о благополучии детей, то второй просто не хочет пальбы на своём участке, по которой ему придётся писать доклад начальству. И я отрицательно качаю головой. - Нет. Мы будем брать их здесь, на суше, и точка, — проговариваю и отворачиваюсь к окну за моей спиной. Слышу хлопок ладони о стол и звонкий стук каблуков по кафелю. Вслед за ней тихо разбредаются и остальные. А я, сложив руки на груди, вдруг отмечаю, что впервые ладони взмокли. Впервые с момента моего первого боевого крещения. Тогда я очень нервничал. Переживал. Но с чего бы сейчас? Снова поворачиваюсь к столу и упираюсь глазами в обведённый красным участок на карте.       Вечером, уже стоя на позициях, ловлю себя на мысли «а, что если это просчет!» И тут же мысленно бью себя по морде. Понимая, что вот мне нервничать и паниковать как другим уж точно непозволительно. Ну, а когда всё же начинается штурм, то времени на самобичевание и вообще на какие-то мысли не остаётся. Как и предполагалось, без боя нам не сдались. Да и отвоевать док с желаемым контейнером оказалось куда сложней. И подозрения, что и так витали над всем этим делом в процессе боя, только усиливались. А когда на горизонте появился тот, кому принадлежал этот груз, всех и меня в том числе, передёрнуло. Шейх, или как там их ещё, лично перекинув через плечо ремень винтовки, пробивался к доку так, словно там было что-то, что ценней его жизни, не иначе. Когда в него попала первая пуля, он встал и, хромая, продолжал идти, даже отстреливался время от времени. Вторая заставила его ползти, ну а третья - просто вырвала крик, и он из последних сил потянулся к воротам дока. Я так и замер, созерцая этот, как мне казалось, ужасный конец. Из некого оцепенения меня вывел голос нашего врача: — Вы должны это видеть! — её голос дрожал и вид бы таким, словно она подобного никогда не видела. И от этого, видимо, даже мои ноги стали какими-то ватными. Когда я миновал тело с протянутой рукой, меня даже прошило. А войдя в дверь, я, кажется, перестал дышать. Полная тишина и темнота, а посреди этого огромного дока один единственный запертый контейнер. Я сам срезал на нём замок и рывком распахнул его. И снова все обмерли. Ни голосов, ни плача. Только что-то большое и прикрытое дорогой на вид тканиной. Снова вернулись мысли: «Просчет!» или ещё хуже «Опоздали!» И я делаю первый шаг, а до уха тут же доносится что-то похожее на мелодичный звон. Ещё шаг и снова. И я опрометью кинулся туда, содрав эту тканину. И чуть не выкрикнул в голос, но успел прижать ладонь к губам. Сзади тоже что-то происходило, но я даже не разбирал доносящихся до меня звуков, ведь на меня смотрели самые необычные глаза в этом мире. Смотрели так, что казалось в них сейчас всё счастье, что есть на этой земле, но вместе с тем из них текли слёзы. Это был один-единственный мальчишка лет пятнадцати, не больше, на вид. Один и столько жизней ради него одного. В голове не укладывалось. Но я видел это своими глазами. Паренёк сидел в клетке, словно какое-то животное, пусть она и была из чистого золота, но эта клетка. А он, он ребёнок. Одетый в восточные наряды и держащий на коленях какой-то инструмент, на котором играл прямо сейчас. На руках золотые цепи и на ногах тоже. Он смотрел прямо на меня, играл и плакал. Я шагнул к нему и ухватился за прутья. Его глаза, их цвет, их взгляд… Меня чуть отодвинули и открыли клетку. И вот когда его попытались достать, он вдруг отшатнулся, прижался спиной к прутьям и уставился на всех как затравленный зверёк. И тогда я сам шагнул к распахнутой двери клетки и тихо позвал, протягивая руку, которая от чего-то дрожала: — Ну же, иди сюда. Я отведу тебя домой, — я не узнавал свой голос и от этого стало даже стыдно. Мальчишка снова посмотрел мне в глаза, а затем на мою дрожащую руку. Очень медленно он потянулся и коснулся своими холодными пальцами моей ладони. Я не торопил, просто ждал. Вот он бережно отложил инструмент, что всё ещё был на его коленях. Затем, словно совсем маленький, встал на четвереньки и стал ползти ко мне. Все так же как и я просто наблюдали. Оказавшись у края клетки, он протянул руки, и я машинально подхватил его, даже не задумываясь, просто облегчённо выдохнул, когда его руки обвили мою шею, и он положил голову на моё плечо. Доктор старалась идти с нами рядом, прикрывая обзор на лежащие, казалось, повсюду тела. Но вот мы ровняемся с телом «шейха», и паренёк в моих руках взвивается, начинает биться и протягивать руки к телу. Я не выдерживаю опускаю его, и сам присаживаюсь рядом. Вижу как он снова начинает плакать. Он хлопает ладонями по телу, тихо всхлипывает и толкаем в мёртвое плечо. Тело «шейха» переворачивается. Мальчишка ползёт и подтягивает вытянутую руку, складывает обе его руки на груди и гладит. Подбирает с земли окровавленные чётки и вкладывает в мёртвые пальцы. Его руки выпачканы теперь в крови, но он как будто этого не замечает. Трёт тыльной стороной руки по своим щекам, стирая слёзы, и оставляет кровавые разводы. Вот он гладит лицо с мёртвыми глазами устремлёнными теперь к небу. Закрывает его веки и снова ползёт. Касается губами его лба и затем накрывает поцелуем губы. Мне сейчас хочется сморгнуть, чтобы этого всего не видеть, но не выходит. Он плачет и что-то тихо лопочет на своём. Но вот я замечаю в его движениях что-то ещё. То, что возможно больше не замечает никто. А когда он снова смотрит на меня, то понимаю, что очень хочу, чтобы это было именно так. Он снова тянет руки, и я, поднявшись, сам забираю его от тела и ухожу, чувствуя, как холодные даже сквозь ткань пальцы кладут мне что-то во внутренний карман.