Глава 1
23 августа 2012 г., 23:26
Очертания почти всегда солнечного Гейнсвилла медленно погружались в чернильные сумерки. Они несли с собой непривычно много кучевых облаков, готовых разразиться на город проливным дождём и смыть все его краски, оставив на дорогах зеркальные лужи с радужными разводами.
Казалось, само небо устало от ослепительного солнца и невыносимой флоридской жары, устало улыбаться людям маленькими перышками прозрачных облаков. Просто устало, как и девушка, что одиноко смотрела из окна своей квартиры на то, как плачет небо.
Она просто стояла и смотрела куда-то вдаль, абсолютно не замечая, как острые капли дождя, ударяясь о карниз, разлетаются на маленькие осколки и исчезают в темноте. Пальцами правой руки она крепко сжимала что-то маленькое и прямоугольное - зажигалку.
Девушка медленно прокручивала кремниевое колесико и не боялась вспыхивающих искр, что вылетали из маленького ушка футляра. Она давно привыкла к опаляющему жару огня, ведь он с детства преследует её. Огонь забрал слишком много, чтобы вот так глупо бояться его.
Рядом, на светящейся белизне подоконника, лежала истрепанная временем пачка сигарет. Она не курит. Было бы смешно умереть от рака лёгких, когда есть столько способов сделать это куда более эффектно. И всё же каждый вечер она кладет их перед собой по привычке и в надежде, что именно сегодня тот самый день, когда она разрешит себе сорваться. Глупо, по-детски наивно, но она верила, что вдохнув их сизый дым, сможет признаться себе в том, что гложет её уже очень давно, и даже вдали от себя не отпускает.
Любовь...любовь к семье.
Её блекло-зелёные глаза смотрели куда-то перед собой, но на их сетчатке кто-то словно крутил старую киноплёнку, на которой безостановочно мелькали лица её родных. Моих родных. А девушкой, что одиноко стояла у слепого, залитого дождем окна, была я.
Меня зовут Анжелина Винчестер, и я ненавижу свое имя, как в прочем и свою жизнь.
Люди часто задаются вопросами "Кто я?" и "Кем хочу быть?". Многие даже находят на них ответы, но я не вхожу в число этих счастливчиков. Чем больше я задаю вопросов, тем сложнее слышать правду, которую они готовы открыть.
То, кем ты являешься в действительности, не всегда соответствует тому, кто ты на самом деле. Я ненавижу свое имя. И на это у меня есть весьма веская причина - оно хранит в себе самую страшную ложь.
Мама...Это она настояла, чтобы именно так звали третьего и, как оказалось, последнего ребенка в семье Винчестеров. "Предназначенная ангелу" - гласит мое имя на латыни. И Мэри свято верила, что так оно и есть.
К сожалению, я совсем её не помню. Всё, что мне известно о ней, выпытано мной у немногословного отца и двух братьев. Сэм, мой "младший" старший брат, помнит только какие-то детали, например, теплые и нежные руки, волнистые волосы цвета спелой пшеницы. Казалось бы, нечему завидовать, но я завидую. Это то малое, что останется с ним навсегда. Что касается Дина, нашего с Сэмом старшего брата, маму он помнит гораздо лучше. От него я узнала, что укладывая спать, мама каждый раз шептала мне про ангелов. Как-то Дин даже пожаловался ей, что тоже хочет послушать эту сказку, и с тех пор Мэри стала повторять ему перед сном одну и ту же фразу, веры в которой было даже больше, чем в сухих текстах молитв - "Спи спокойно, сынок. Ангелы присмотрят за тобой".
Но почему они не присмотрели за ней? Почему? Если бы эти ангелы действительно оберегали нас, то не позволили бы случиться тому, что случилось. И тогда я бы знала, как звучит её голос и сколько в нём оттенков, могла бы обнимать и целовать её, когда захочется, и хвалиться оценками в колледже. Почему ангелы недоглядели за ней? Почему?
Ума не приложу, как отец справился со всем этим, как не спился и не забросил нас. Конечно, назвать свое детство счастливым и беззаботным у меня язык не повернулся бы. Со смертью матери всё круто изменилось. На место уютного домика с белым заборчиком пришли захолустные мотели, вечные скитания по штатам и постоянные отлучки отца на опасные задания, в суть которых, он нас, естественно не посвящал. Однако все это дерьмо перекрывала неописуемая радость, которую мы испытывали, когда он возвращался "домой" целым и невредимым и, облегченно вздыхая, крепко прижимал нас троих к себе. Почему-то со временем эти ощущения притупились, истрепались, как моя пачка сигарет. И я забыла, как это - радоваться близким людям и счастливо довольствоваться тем малым, что у нас было...
Когда мне исполнилось восемнадцать, я совершила свою первую серьёзную ошибку. Захотела пожить "для себя".
Сэм старше меня всего на год. Отчасти поэтому у нас с ним были более близкие отношения, чем с Дином. По-крайней мере, этим я объясняла себе причины, по которым лично я разделяла мечты Сэма, а Дин - нет. Если так подумать, то мы хотели того же, что и все обычные молодые люди: собственный угол, высшее образование и нормальную среднестатистическую жизнь. Вы, возможно, удивитесь, но иногда желать подобного можно больше всего на свете.
Я навсегда запомнила день, когда Сэм ушел. Просто оставил меня с Дином и отцом, плюнув на все запреты и угрозы. Просто сделал свой выбор. Выбор, казавшийся мне с подростковой колокольни самым верным. Выбор, который до трясучки захотелось сделать и мне. Тогда я тоже просто собрала вещи и, не сказав ни слова, ушла. Помню, как Дин кричал мне в спину, что я не справлюсь, продержусь не больше месяца и прибегу обратно, поджав хвост, как трусливая собачонка, и как они с отцом еще подумают, принимать ли блудную дочь обратно. Даже спустя несколько лет его слова раздаются в моей голове эхом, стискивая сердце тесным кольцом обиды.
За всё это время я так и не пересекала границы штата Канзас. Солнечная Флорида стала моим пристанищем беженцев, баррикадой от сверхъестественного мира и даже от себя самой. Я поступила на экономический факультет, сдав на отлично почти все вступительные, но сделала это не потому, что хотела стать экономистом и сидеть в клетке душного офиса за компьютером, а потому, что прежде всего старалась стать нормальной. Обычной. Такой, как все. Ну, и потому, что хотела доказать Дину, что не такая слабая, какой он привык меня считать.
Шесть лет - две тысячи сто девяносто один день - я не видела свою семью и лишь дважды за этот период слышала голос братьев. В самом начале ноября две тысячи пятого года тишину моей съемной квартиры на окраине Гейнсвилла нарушил громкий телефонный звонок. Когда я увидела на экране мобильного надпись "Дин", то не поверила своим глазам.
"И после всего этот нахал еще позвонить решился?!" - пронеслось в голове, и на то, чтобы взять трубку, ушло минуты две, но Дин на другом конце провода упрямо ждал меня. Когда голос брата после долгого ожидания произнес всего три слова "Отец пропал. Поможешь?", я, к удивлению брата, пришла в ярость. Факт пропажи отца словно застрял на полпути к моему сознанию, затерявшись в моих обидах, и в тот момент так и не смог дойти. Да, я отказалась помогать родному брату в поисках собственного отца и пожалела об этом. Но только спустя год.
Август две тысячи шестого прочно впечатался в мою память. На экране моего мобильника высветился все тот же абонент, но год спустя это не вызвало у меня злости, скорее удивление и тревогу, причину которой я не могла для себя определить. В трубке вместо Дина я почему-то услышала голос Сэма.
- Отца больше нет, - произнес он абсолютно бесцветным голосом, и тогда я вдруг поняла, что тоже перестала различать звуки и цвета. Сэм что-то говорил, вроде бы даже несколько раз называл меня по имени, но я, так и не сказав ни слова, сбросила звонок. Зачем-то продолжая до одури прижимать телефон к уху, я впитывала в себя монотонные короткие гудки, оглохнув и ослепнув одновременно. Мой привычный уклад жизни в один момент превратился в безумно дурацкий и киношно-фальшивый. Какой-то не мой. "Я не помогла им, не спасла папу..."
Ноябрь две тысячи пятого вселил в меня дикое отвращение к себе и ко всей моей жизни. Я постоянно задаюсь вопросом: "А что, если бы я тогда была с братьями? Папа остался бы жив?".
Я не курю. Ни в силу привычки, ни в момент стресса (считаю, что это очередное пошлое клише). Но тем самым августовским вечером я, в чем была, выбежала из дома, залетела в первый попавшийся магазинчик и, угрожая жестокой расправой, выбила себе у бедного продавца-мексиканца пачку самых дорогих сигарет. Не знаю, почему этот парень не позвонил в полицию или, скорее, в психушку. Видимо, посчитал, что кража сигарет дамочкой в пижамных шортах - не такое уж тяжкое преступление, чтобы устраивать разборки. И хотя я не потратила ни цента на эту пачку, в мыслях не раз благодарила её понимающего продавца.
Вы спросите, зачем мне сигареты, если я не курю? Я и сама не знаю, зачем они мне. Просто есть стойкое, как сигаретный дым, ощущение, что вместе с ним в мою грудь и голову проникнет понимание. Он заполнит собой все пустоты, а осознание ужасно горькой правды покажется слаще сизых паров никотина. Я убийца. Я сирота. Я...
На лекциях по психологии нам рассказывали, что в процессе проживания горя и боли хорошо помогает беседа с личным дневником. Складно писать я не умею, оттого и не люблю, да и не очень-то хочется, чтобы кто-то мог просто открыть книжицу и прочесть всю мою боль или, того хуже, обратить её против меня. Поэтому я решила ограничиться беседами с воображаемым дневником. Должна признаться, помогает, когда за окном не идёт дождь. Августовским вечером он тоже шёл...
- Сегодня, - от долгого молчания тихий шепот показался чужим на моих губах.
Опустив взгляд на бумажную пачку "Парламента", я оторвала язычок и вынула одну сигарету. С непривычки довольно толстый свёрточек так и норовил выскользнуть изо рта. Трясущимися руками я чиркнула по кремневому колесику папиной зажигалки и поднесла маленький огонек к ровному срезу сигареты. Глубокий вдох, и едкий дым ожидаемо, но всё же резко обжег горло и противным комком спустился в легкие, заполнив собой всё пространство внутри. Был только дым. И никакого облегчения.
- Даже некому задницу напороть , - ухмыльнулась я, тяжело вздохнув, и потушила почти целую сигарету о подоконник. Плевать на его идеальную белизну. Никто не идеален.
По заляпанному каплями окну все так же стекали тоненькие струйки дождя, а мокрый черный асфальт сверкал хаотичными пятнами луж, в которых отражались фонари. На улице было как-то непривычно тихо. Даже мотель, что находился неподалеку, сегодня как-то странно молчал. Обычно там всегда громко играла музыка, а на стоянке утробно рычали машинные двигатели. И среди этой словно специально установившейся тишины до моего слуха донесся один, такой негромкий, почти мурлыкающий рокот мотора... Но отчего он мне так знаком?
Мысли еще не успели догнать сердце, которое уже пустилось отбивать бешеный ритм.
- Импала! Шеви... - шумно, почти на выдохе, охнула я и прижалась к стеклу, которое тотчас же запотело от моего дыхания. Судорожно протирая окно, я могла поклясться своей головой, что по узкой дороге мимо моего дома грациозно катила черная Шевроле Импала 1967 года. Её мокрые, отполированные покатые бока блестели в свете уличных фонарей, а посеребренные зеркала и боковины отсвечивали яркими вспышками. С высоты моего окна номерной знак разглядеть было невозможно, но, открыв его, можно было вполне отчетливо расслышать музыку, доносившуюся из салона. Бородатый, как Мерлин, рок. И значило это лишь одно... Мне не придётся покидать Гейнсвилл, чтобы впервые за шесть лет увидеть своих братьев.
