Ангел с оборванными крыльями

Уж сколько их упало в эту бездну, Разверзтую вдали! Настанет день, когда и я исчезну С поверхности земли. Застынет все, что пело и боролось, Сияло и рвалось: И зелень глаз моих, и нежный голос, И золото волос. И будет жизнь с ее насущным хлебом, С забывчивостью дня. И будет все — как будто бы под небом И не было меня! Изменчивой, как дети, в каждой мине, И так недолго злой, Любившей час, когда дрова в камине Становятся золой. Виолончель и кавалькады в чаще, И колокол в селе… — Меня, такой живой и настоящей На ласковой земле! К вам всем — что мне, ни в чем не знавшей меры Чужие и свои! — Я обращаюсь с требованием веры И с просьбой о любви. И день и ночь, и письменно и устно: За правду да и нет, За то, что мне так часто — слишком грустно И только двадцать лет, За то, что мне прямая неизбежность — Прощение обид, За всю мою безудержную нежность И слишком гордый вид, За быстроту стремительных событий, За правду, за игру… — Послушайте! — Еще меня любите За то, что я умру.

«Закрой глаза и посмотри в темноту. И ты увидишь, что бояться в ней нечего». Так всегда говорил мне отец, когда я просила его не уходить, пока я не засну, и не выключать свет. Я всегда безумно боялась темноты: мне мерещились чьи-то тени, тянущие ко мне свои бесплотные руки, а под кроватью неизменно ползали ядовитые гадюки, готовые укусить меня, едва я ступлю на пол босой ногой. Обычные страхи человека, обладающего слишком большим воображением и фантазией. Каждую ночь я закрывала глаза и пыталась бороться со своим страхом, старалась внушить себе, что все ужасы, которые мне видятся — это всего лишь плоды моего разыгравшегося воображения, и в темноте не прячутся монстры. Временами мне удавалось убедить себя в этом, и тогда я забывалась спокойным крепким сном, но гораздо чаще я не выдерживала этой пытки и дрожащей рукой тянула шнурок от светильника. И лишь когда приглушенный свет разливался по комнате, показывая мне очертания привычных и знакомых вещей без капли намека на призрачные тени и ползающих змей, я успокаивалась. И я засыпала, окруженная теплым ореолом света, который, как я считала, оберегал меня от кошмаров. Но есть и другой способ перестать бояться темноты. Когда тебя обвивают сильные, теплые руки, когда твоя голова покоится на груди дорогого человека, и ты слышишь размеренный стук его сердца, когда ты знаешь, что ты больше не одинока, тогда ты перестаешь бояться темноты. Перестаешь, потому что знаешь: тебе больше не придется шагать в нее в одиночку. Гюго писал: «Любовь — это когда двое едины. Когда мужчина и женщина превращаются в ангела. Это небо». Я была этим самым ангелом, я парила в небесах, я любила, как не любил никто другой, потому что это чудо происходило со мной. Каждый день был похож на праздник. А потом, как обухом по голове, меня снова накрыла тьма. И это уже была не та безобидная темнота, которую я по глупости боялась в детстве, эта темнота была другой породы. Она липкой паутиной обволакивала меня так, что я не могла не вздохнуть, ни тем более закричать. Я захлебывалась в ней, как в какой-то густой, омерзительной жиже, тянущей меня вниз. Я пыталась сопротивляться, но мои бессмысленные попытки были сродни слабым трепыханьям бабочки, угодившей в паучью ловушку. Иногда я думаю, что было бы гораздо лучше, если бы я захлебнулась в ней, перестала сопротивляться и просто отдалась бы на милость смерти. Но этого не случилось, меня вытащили. Но я вовсе не рада. Потому что жизнь теперь гораздо хуже ада. Потому что мне оторвали крыло, и я больше не могу парить. Потому что половина меня умерла вместе с ними. И я больше никогда не буду собой, я больше не буду цельной. От меня остались только осколки. *** Я стою, обнаженная перед зеркалом и внимательно разглядываю свое отражение. Я сильно похудела и теперь напоминаю ходячий скелет, а не пышущую здоровьем и счастьем женщину, которой была всего пару месяцев назад. Отчетливо виднеются ребра, жалобно обтянутые кожей. В некоторых местах кожа и вовсе обвисает, в конце концов, я потеряла слишком много килограммов. Больше, чем могу себе позволить. И теперь я выгляжу как жертва концлагеря. Но самая главная потеря заключается не в этом. Осторожно кладу свою костлявую руку на впалый живот. Всего два месяца назад в нем теплилась жизнь двух маленьких мальчиков, моих близнецов или двойняшек — этого я не знаю. И не узнаю уже никогда. Все говорят — это чудо, что я выжила. Мне же отвратительны подобные слова. Как я смогу спокойно жить, когда три самых близких и дорогих мне человека навеки покинули меня. Это слишком больно. Боль стала моей второй сущностью. Нет, не физическая, на такие пустяки я даже не обращаю внимания. Душевная. Эта боль сжигала меня изнутри, оставляя после себя лишь пепелище. Жизненная сила покидала меня. Я прямо чувствовала, как она, струясь по венам и не находя отклика в слабо бьющемся сердце, вытекала наружу и тут же испарялась, как роса в жаркий день. Я была как цветок, оставленный без влаги, обреченный на разрушение. Я была согласна с этим, я жаждала этого. Смерть намного лучше бесполезной жизни. *** Кап-кап-кап. Я безучастно наблюдаю за тем, как капает на простыню кровь. Кап-кап-кап. Красное на белом. Как красиво. Кап-кап-кап. Тук-тук-тук. Сердце еще борется, изо всех сил качая кровь, которая все равно вытечет наружу. Тук-тук-тук. Оно не сможет победить. Это бессмысленно. Тук-тук-тук. Слабость накатывает на меня, глаза сами собой закрываются. Кто-то говорил, что умирать не страшно и не больно. Быстрее и легче, чем засыпать. Похоже, это действительно так. Любимые мои мальчики, я иду к вам, ждите. *** Мягкий солнечный свет разливается по всему телу, даря непередаваемое ощущение безмятежности. Впервые за все время после трагедии я чувствую себя собой. Двадцатичетырехлетней фантазеркой и ужасно романтичной особой, а не разбитой калекой. — Открой глаза. Сердце, как бешенное, заколотилось в груди. Вот, вот оно! Я так долго этого ждала, я боялась, что больше не услышу этого голоса, боже, какое облегчение! — Саша! Губы сами собой расплываются в радостной улыбке, когда я оборачиваюсь и вижу его. Чуть растрепанные светлые волосы, темно-карие глаза, кажущиеся черными. И улыбка. Та самая улыбка, от которой у меня перехватило дыхание, когда мы впервые встретились. Та самая улыбка, в которую я влюбилась. Только он так может — одной только улыбкой подарить мне надежду, воодушевить и заставить бороться. У него потрясающая харизма. Ему даже ничего делать не надо, люди сами тянутся к нему, как к солнцу. Он и есть солнце. Мое солнце. — Узнаешь это место? Он подходит ко мне, нежно касается пальцами моего лица, от этого прикосновения мурашки побежали по телу, и заставляет присмотреться к зданию, перед которым мы стояли. Мне требуется пара минут, чтобы отойти от радостного воссоединения и начать мыслить ясно. — Тадж-Махал? Он кивает головой в ответ. Когда я впервые услышала историю о любви Шах-Джахана и Мумтаз, я была потрясена до глубины души. Тогда я не могла поверить, что мужчина может так сильно любить женщину. Но, стоило только мне самой влюбиться, я поняла, что может. Любовь — это самая большая сила, которой может быть только наделен человек. — Что ж, раз уж при жизни не удалось увидеть его, то полюбуюсь им хотя бы после смерти, — пытаюсь пошутить я. Саша недоуменно поднимает брови. — Нет, твой жизненный путь еще не завершен. — Что? — теперь пришел мой черед удивляться. — Почему? Я же здесь, с тобой. — Это ненадолго. Нам просто… дали время попрощаться. — В смысле попрощаться? Я не хочу никуда уходить. Я хочу остаться с тобой и нашими малышами. Я не хочу жить, и никто меня не заставит! В данный момент я похожа на истеричку, но мне все равно. Я добилась, чего хотела, и не собираюсь позволять кому-то отобрать это у меня. Саша вздыхает так, как будто это наша обычная ссора, когда я начинаю капризничать и ни в какую не соглашаюсь с его словами. — Марина, тебе предстоит перерождение. Я и наши мальчики погибли своей смертью: мне суждено было умереть молодым, а им не суждено было родиться. Поэтому мы попадем в Элизиум. Мне не нравится то, о чем он говорит, совершенно не нравится. Нас нельзя разделять, мы одно целое: гибель одного означает смерть и для другого. — А ты нет. Его голос звучит так отстранено и беспощадно, что у меня разрывается сердце. Бросать меня во второй раз — это уже слишком! — Ты должна была жить: это предначертано судьбой. Но ты пошла наперекор ей и совершила самоубийство. Ты ведь знаешь, что суицид — это страшный грех? Плевать я хотела на то, грех это или нет. Я не хотела жить, это было мое собственное и обдуманное решение, о котором я ни капли не жалею. Я бы сделала это снова. — Поэтому ты переродишься. Ты пройдешь свой жизненный путь до конца. В его глазах блеснули слезы, когда он наклонился ко мне и поцеловал меня в лоб. — Как бы я хотел переродиться вместе с тобой, — в его шепоте я слышу отчаяние. — Как бы я хотел снова полюбить тебя, защищать и оберегать. Как бы я хотел, чтобы мы снова были семьей. Но это невозможно. Меня бросает в дрожь. Я впервые действительно чувствую, что теряю его. Авария была неожиданной трагедией, до этого мы даже не задумывались о смерти. Мы считали, что у нас впереди целая жизнь, долгие годы семейного счастья. Но все это оборвалось в один миг. Как будто с одного удара отсекли голову. А сейчас, сейчас это больше похоже на четвертование. — Тадж-Махал — это величайшее проявление любви мужчины к женщине, поэтому я выбрал его для нашего прощания. Нет, нет, нет! Я не хочу это слышать! — Я всегда буду любить тебя. Он растворяется в прозрачной дымке, а я лечу вниз, лечу сквозь время и пространство, сквозь миры. Лечу к своей новой жизни.