love is (no-no-no)

olafur arnalds - verses

Джинёна тошнит от любви. Буквально. - Ты в порядке? - голос Марка звучит словно через вату, Джинён мотает головой, стряхивая пот со лба, и отталкивается руками от зеркала, к которому прилип, как только музыка затихла. - Порядок, хён, - притворно бодро говорит Джинён и улыбается. Слипшаяся челка лезет в лицо, в ушах шумно пульсирует, черные точки перед глазами кружат в вальсе - отражения в трех зеркалах идут рябью.  - Первый раз вижу, чтобы ты так потел, - Марк разглядывает его с ног до головы - по шее в вырез кофты скатывается капля -  и стягивает полотенце со своего плеча, чтобы передать его Джинёну. - Джебом сегодня особенно беспощаден. У Джинёна в желудке всё скручивает от чужого имени, и он утыкается лицом в полотенце, скрывая своё изменившееся выражение. Полотенце пахнет сыростью, забивающейся в нос так, что сложно дышать. - Ага, - мычит он, удерживая себя от порыва засунуть ткань в рот, задохнуться и перестать портить жизнь себе и окружающим. - Тяжелый день? - понимающе спрашивает Марк и дружески похлопывает его по спине. Это ты зря, - думает Джинён, горбясь и сглатывая слюну, чтобы вернуть своим внутренностям покой. Слюна стекает по гортани и стенкам желудка, и жидкость внутри тревожит стебли незабудок, проросших прямо через внутренние ткани. Джинён кашляет, и один из ярко-синих лепестков вылетает ему в руку. - Черт, - тихо шепчет Джинён, сжимая ладонь в кулак, и смотрит на Марка исподлобья, пытаясь оценить чужую реакцию. Марк делает вид, что не случилось ничего странного и улыбается, и Джинён чувствует мимолетное желание облизать его клыки, но музыка из колонок врывается в уши и заставляет согнуться от очередной судороги в животе. Язык прилипает к нёбу, слюной можно захлебнуться; по коже Джинёна от макушки до пяток бегут мурашки. Только не здесь, пожалуйста, не сейчас. - Чего застряли? - громкий крик Джебома достигает зеркального угла тренировочного зала, в котором Джинён планирует заблевать всё лепестками вперемешку с непереварившимися остатками обеда. Надо что-то ответить, но тошнота накатывает волнами, во рту запах мокрых цветов, скошенной травы и жеванного полотенца. - Сейчас, - отвечает вместо Джинёна Марк и отмахивается от прожигающего взгляда Джебома - имеет право, он всё-таки старше. - Может отдохнешь? - Марк придерживает его под локоть и заглядывает в лицо обеспокоенно. Почему не ты? - думает Джинён. - Какого хрена это не ты? - Справлюсь, - Джинён выдыхает, закрыв глаза, и нараспев считает от одного до десяти и обратно, чтобы очистить голову. - Иди, - он подталкивает Марка в бок и выпрямляется, чтобы встать во второй ряд, слева от Джебома. Забудь, - приказывает себе Джинён и настраивается на музыку. Забыть? - шепчут незабудки из его живота и смеются, цепляясь лепестками за стенки желудка. Он вытирает напульсником пот со лба и позволяет звукам счета и музыки проглотить себя живьем (как он когда-то семена незабудок). Если говорить откровенно, Джинён всегда был нежным, и то, что две недели назад ему поставили диагноз hanahaki - не удивило никого (из тех, кто знал, конечно). Потому что нежность его была не от слабости или изнеженности,  но от чувственности - той, что ломает ребра, что всегда видна по губам - и восприимчивости. Джебом его за это, кажется, и невзлюбил. (от этого только больнее). Марк помогает ему собрать вещи и оттаскивает в общежитие, не говоря ни слова до тех самых пор, пока не укладывает его на кровать и не накрывает одеялом. Джинён отворачивается к стене; слова из Марка выходят самые дурацкие. - Ты собираешься плакать? - Марк садится рядом с ним на кровать, сложив руки на своих коленях, и смотрит, как Джинён равнодушно пожимает плечами, отодвинувшись. - Вероятно, - говорит он, разглядывая рисунок на обоях - сплошные цветы перед глазами. - Я, пожалуй, пойду. Матрас прогибается сильнее; Марк встает, неловко одергивая футболку, и поворачивается к выходу. - Хён, - голос Джинёна догоняет его у самой двери, - не осуждай меня, пожалуйста. - Я никогда не, - бормочет Марк и выходит. Джинён выдыхает и закрывает глаза, чувствуя, как цветок за цветком падает в желудочный сок и переваривается в нём, чтобы позже всосаться в кровь. Доктор говорит, что это только на год - незабудки являются однолетним растением, символизируют чистоту первой любви и в целом для жизни не так опасны, как те же розы.  - Потом, - продолжает доктор, - это пройдет. Джинён упирается руками в пол, стоя на коленях, и вздрагивает, когда с очередным приступом кашля из него вылетает новая порция цветков - их становится всё больше и больше с каждым днем (чем больше Джинён смотрит на Джебома, тем быстрее растут цветы).  Словно синее море выходит из него. Джинён закрывает глаза и утыкается лбом в пол, вдыхая полной грудью запах собственной любви. (Вонпиль находит его через час, вырубившегося между столом и кроватью в их общей комнате, и долго проветривает комнату от цветочного аромата). Марк гладит его по мокрым волосам и тянет в объятья прямо на грязном полу в туалете, где только минуту назад Джинён обнимался с унитазом. От Джинёна вперемешку разит кислым запахом алкоголя и сладким - цветов, Марк не спрашивает, по кому Джинён давится слезами, только осторожно обнимает его щеки ладонями и стирает слезы большими пальцами. Сердце Джинёна больно бьется о ребра, когда Марк предлагает вырезать незабудки в больнице. Ни любви, ни тоски, ни года ожидания, пока цветы сами загнутся и ссохнутся в перепутанный сухой клубок внутри живота. Он пьян, болен (это больно, больно, больно) и... он соглашается. - Новая жизнь? - с широкой улыбкой спрашивает Марк, заходя в палату к Джинёну через неделю. - Вроде того, - Джинён улыбается в ответ слабо, но естественно, и удивленно смотрит на маленький кактус с цветком в руках у Марка. - Это?.. - Марк чешет затылок смущенно и ставит кактус на тумбочку. - Я старался выбрать что-то не похожее на... ты понимаешь... Джинён смеется и тянет руку к Марку, благодарно сжимая его ладонь. - Я понимаю, - говорит он. Ночью Джинён не может оторвать взгляд от цветка, в темноте окрасившегося в насыщенный синий цвет. В его животе сосущая пустота разрастается только сильнее. Десять месяцев пролетают, Джинён не успевает даже осознать это. Он возвращается в танцевальную команду к Джебому, до дыр занашивает две пары тренировочных кроссовок и проводит ночи между выходными на скейтерской площадке, глядя на звезды и слушая, как доска Марка царапает рампу. В конце осени выпадает первый снег, и Джинён ловит его языком. Холод стекает по гортани и стенкам желудка; горло дерет то ли от начинающейся простуды, то ли от... Осенью возвращаются воспоминания и открываются старые раны. - Подожди, Джинён, - Джебом останавливает его, когда все уже собираются уходить. - Хотел что-то, хён? - дружелюбно спрашивает Джинён, цепляясь за лямку своего рюкзака. Их отношения за десять месяцев неожиданно переросли в приятельские. - Мне предложили поучаствовать в одном фестивале дуэтов, и я хочу позвать тебя с собой, - Джебом улыбается, и Джинён считает, что это чертов сон. - Меня? - спрашивает он. Разве ты не ненавидишь меня? - Тебя, - Джебом выглядит немного неловким и смущенным. - Мне кажется, наши стили отлично подходят друг другу. У Джинёна кружится голова. Марк молчаливо дожидается его за стеклянной дверью, уставившись в свой телефон. Джинён думает, что это чертовски обидно, и падает на колени. - Эй, ты в порядке? - Джебом подбегает к Джинёну, когда тот сгибается, прижав руки к своему животу и зажмурившись. - Не подхо... - Джинён не успевает; Джебом касается его голого плеча, и через точки соприкосновения кожи с кожей Джинён чувствует электричество, прошибающее до кончиков волос, до самой души. Переплетенные стебли сбрасывают цветы, и Джинён давится ими обиженно, стряхивая с себя чужую руку - на коже и так уже словно ожог. - Ты сказал, что вырезал их! - Марк кричит, неверяще глядя на цветы под ногами Джинёна. - Ты... - он переводит взгляд на молчащего в изумлении Джебома и вытягивает в его сторону дрожащую руку, - любишь его?.. - Марк-хён, я... - Джинён всё ещё тяжело дышит после приступа кашля, упираясь ладонями в свои колени. Лепестки падают из его рта, медленно оседая на пол один за другим. Когда дверь за Марком захлопывается, Джебом переводит взгляд на побелевшего от боли Джинёна: - Это правда? - Всё зависит от того, что именно ты подразумеваешь под "этим", - Джинён устало смотрит в пол, собирая синие лепестки в одну кучу. - Ты заболел из-за меня? - Нет, - Джинён досадливо морщится от формулировки и натягивает рукава полосатой кофты на замерзшие пальцы, чувствуя себя максимально некомфортно с тем, как активно дрожат внутри него почти голые стебли незабудок - словно живые. - Но... - Джебом непонимающе хмурится, делая шаг в сторону Джинёна и занося руку, чтобы положить её на чужое плечо. - Плохая идея, - Джинён останавливает его словами, будучи не в состоянии сдвинуться с места - ноги словно прирости к полу. - И хён, - он вздыхает и давит из себя слабую улыбку, - всё закончится через месяц, так что не думай об этом. Я не умру из-за тебя, не переживай. - Ты... будешь в порядке с этим? - Через месяц, - кивает Джинён. (Я не умру из-за тебя. Кто вообще умирает из-за любви?) Марк пропускает его волосы между пальцев - на подушечках остаются крошечные кристаллы соли - и улыбается как десять месяцев назад - жалостливо. У него синяки под глазами и ресницы дрожат так, словно он сейчас упадет в обморок. Джинён корит себя, что не замечал этого раньше. - Хён, - умоляюще просит Джинён, чувствуя, как формируются слезы в глазах, - не осуждай меня. - Я никогда не, - Марк растягивает губы в улыбке и прижимается ими к его виску, чтобы замереть так. Я люблю тебя, - хочет сказать Джинён, сердце стучит в груди согласно, но незабудки протестующе сплетаются стеблями с его внутренностями. Через месяц, - решает для себя Джинён. - Я скажу это через месяц. Если Марк дождется, конечно.