love is (no-no-no)

Olafur Arnalds - someday

Всё начинается и заканчивается в одной и той же точке - в нуле, единице или десятке - без разницы. Это рождение, а это смерть, и, в сущности, это одно и то же. Джинён закатывает рукава своей тщательно выглаженной белой рубашки в тонкую голубую полоску, следующую параллельно позвоночнику. Марк смотрит на него пристально, отказываясь узнавать, и сжимает в кулаке карандаш с такой силой, что костяшки пальцев белеют, а спресованное дерево трещит, защищая хрупкий грифель в сердцевине. Он сидит за третьим от окна мольбертом, свет падает прямехонько ему на лицо, но Марк даже не щурится - смотрит своими широко открытыми глазами на спинку стула, в которую аккуратными пальцами без колец вцепился Джинён - их сегодняшний натурщик на ближайшие пару часов. - Мне оставить очки? - спрашивает Джинён у куратора; вместо его голоса Марк слышит только звук, с которым под ботинком хрустят сухие листья. - Лучше снимите, - нежно воркует женщина и забирает очки Джинёна, чтобы положить их на свой стол рядом с глупым гипсовым бюстом Аристотеля. Джинён трет глаза костяшками пальцев и промаргивается, привыкая к помутневшей картинке. Через полминуты он застывает, позволяя художникам запоминать позу и переносить первые штрихи на бумагу. Марк вздыхает с трудом - грудь словно сжимает железным ободом - и прижимает кончик карандаша. Ему не нужно смотреть на Джинёна, чтобы написать его, но разве можно отвести жадный взгляд? Марк очерчивает его плечи, обозначая фактуру ткани; пробегается по стройному торсу; ласково проводит по длинным ногам и возвращается наверх. У Джинёна на переносице покрасневшие следы от дужек очков - Марк хочет прикоснуться к ним губами. Он никогда бы не подумал, что однажды ему будет так трудно оставаться на месте. * Марк протягивает ему открытую пачку с безмолвным 'будешь?'. Джинён отворачивается к перилам надземного перехода, качая головой: - Я не курю. - Давно? Джинён собирается что-то сказать, повернув голову, но натыкается на лицо Марка, оказавшегося неожиданно близко. Сигарета тлеет в его пальцах; Марк вторгается в личное пространство Джинёна и выдыхает дым ему в рот. Растерянный Джинён - это, пожалуй, самый лучший Джинён на вкус Марка, он отдает вишневым табаком, дождем и ромашковым бальзамом для губ. * Дождь затягивается, в переходе с прозрачными стенами и потолком удивительно пусто. Марк говорит: - Потанцуй для меня? И Джинён предсказуемо отказывается, смеясь: - Я не умею. - Тогда потанцуй со мной? - Марк улыбается и выкидывает сигарету на асфальт, чтобы испачканными в красках пальцами прижаться под ребрами Джинёна и обхватить его ладонь. Джинён вливается в него идеально, выстукивает ритм по плечу, совсем не похожий на стук капель по крыше перехода, и напевает легкую прилипчивую мелодию - что-то весеннее, кажется. * Рядом с глупым гипсовым бюстом Аристотеля лежит рубашка Джинёна, пока Марк прослеживает его плечи взглядом, не отрывая кончик карандаша от бумаги. Две настольные лампы, направленные на Джинёна, ломают тени и придают его коже золотой оттенок. Марк делает шаг вперед, а потом ещё один и ещё, пока не оказывается прямо перед Джинёном, протягивая к нему жадные руки, жадное всё. Карандаш валяется на полу; на бумаге чернеет точка; Марк прижимается губами к плечу Джинёна, пока тот перебирает коротенькие высветленные волосы на чужом затылке. У Марка внутри разворачивается что-то огромное, хлопает крыльями, проезжаясь по ребрам, и пытается вылезти из горла. Это должно быть красиво и громко, но получается только бессвязный шепот в Джинёнову ладонь: - Тытакойкрасивый. И: - Ямогузатебяубивать. Марк прослеживает биение пульса Джинёна губами - от запястья до мягкой кожи под челюстью - получается красивая кривая. Руки - стебли, голова - соцветие. Бьется быстро, отчетливо - Марк кусает там, где звучит громче всего - ставит точку, чтобы начать новую линию. Всё начинается и заканчивается в одной и той же точке - в нуле, единице или десятке - без разницы. Марк готов вечно ходить по кругу, если он вернет его туда, где есть Джинён. *