Пересекая границы

      Два детских плача разрезали тишину ночи, гулким эхом отражаясь от деревянных стен заколоченного дома, обставленного и выглядящего более чем уютно, что ясно говорило - тут кто-то живет. И, кажется, жильцов в этом незамысловатом доме стало чуть больше. — Умница, Милена! — Ты только глянь какие здоровенькие мальчишки!       Молодая девушка, на вид которой можно было дать только чуть больше двадцати, приоткрыла уставшие влажные глаза, и острое загорелое лицо озарила нежная улыбка, которой могут улыбаться только матери, впервые пережившие чудо рождения. Одна немолодая и совсем еще юная женщины протянули состоявшейся матери два сверточка, чуть больше локтя в длину. Сверточки эти пищали и иногда поскуливали, а младенческие местами синеватые личика при внимательном рассмотрении становились больше похожими на мордочки новорожденных щенят. — И правда таких крепышей только поискать, маленькие альфочки! - трепещущая в восторге от малышей девица тут же получила подзатыльник от своей старшей наставницы. — Дуреха ты! Закрывай рот! Сглазишь ведь! — молодая мать оторвалась от созерцания своих чад из-за громкого и угрожающего шипения и настороженно глянула на ссорящихся девушек.       Старшая, поняв, что своими ругательствами только больше кличет беду, схватила за руку судорожно извиняющуюся ученицу и тихой тенью выскользнула из-под теплой шкуры, служащей заменой двери, запуская в небольшую комнату, служившей своим хозяевам и спальней, и кухней, шальной зимний ветер.       Оставшаяся одна роженица недовольно нахмурилась, кутая продолжавших пищать малышей. "Зимние дети" часто болели как раз из-за того, что в первые дни жизни могли попасть на холод, и Милена не хотела для своих будущих вожаков такой участи - как же один из них поведет стаю, когда придет время, если он постоянно будет разлеживаться с огнем в голове? Их незакаленные, еще мягкие словно шелк шкурки еще недостаточно привыкли к низким температурам - не то, что взрослые оборотни. Тем иногда и летом жарко, что хоть шкуру заживо снимай!       Медвежья шкура вновь колыхнулась, вновь вызывая недовольное ворчание у Милены. Но все раздражение смело как рукой, стоило только как следует разглядеть пришедшего — угрожающая гримаса сменилась на нежную улыбку, а в изумрудной зелени глаз промелькнула поистине щенячья преданность. Ведь перед ней стоял тот, кому она обязалась посвятить жизнь до конца своих лун - Эрен, вожак, против которого не было равных в их стае.       Грубые, шершавые от оружия и постоянной охоты руки, бережно, словно тонкую, почти невесомую поделку из драконьей кости, огладили белокурые головки притихших мальчишек. Но момент нежности длился недолго - муж, как-то вскользь ободряюще проведя по смуглой руке жены, выпрямился и, гремя тяжелыми сапогами, ушел в свой угол, занимаясь обыденными делами, в виде починки и чистки оружия.       Нельзя было сильно привязываться к новорожденным, пока не истек срок четырех ночей, и этот неписаный закон знал наизусть каждый оборотень: щенки были в это время еще частью матери, не имея пока своего собственного запаха, а, значит, даже имени у них не могло быть.О существовании новорожденных в стае знали только сами родители и повитухи, принимавшие роды.       Зима в этом году выдалась очень переменчивая, гулящая, как поговаривали полуслепые старухи-лекарки, живущие на окраинах поселений: оттепели сменялись сильными заморозками, отчего все вокруг превратилось в сплошную ледышку. "Плохой знак" - думалось каждому в небольшом поселении, как только до острых ушей доносились завывания метели. И знаку этому суждено было, к ужасу Милены, свершиться.       Началось все к концу четвертой, судьбоносной, ночи - по случаю "появления" новых членов стаи, знаменовалась знатная охота, мужчины томились в душных, заколоченных домах, сходя сума от ожидания, а женщины размышляли, каким блюдом поразить своих сородичей и как перещеголять соседей. Все-таки детеныши у вожаков стаи рождались не так уж и часто - то власть переходила к другому и ему было не до щенков, то поиски альфа-самки затягивались за малым количеством таковых, то и вовсе голод или нападение, где особо погулять-то не всегда удавалось.       Милена с самого вечера носилась взад и вперед по небольшой комнатушке, ища по закромам посуду покрасивее и засоленные припасы, и уже тогда она начала подмечать своим тонким нюхом сладковатый запах, которого в их пещере не было даже в те времена, когда здесь жили их пра-праотцы. Сначала женщина списала это на мужа - он всегда был в центре их стаи, так что мало ли какой запах мог подцепить - к тому же, этот аромат, хоть и был незнакомым, не воспринимался, как чужой, вражеский, каким, например, могут пахнуть снежные барсы из соседнего поселения. Нет, он был слишком похож, слишком близко, слишком...       Мать, не веря своему чутью, которое не подводило ее с тех времен, когда она была еще совсем щенком, подбежала к постели, на которой мирно спали четырехдневки. Женщина снова с шумом втянула носом воздух - запах ощутимо стал более насыщенным. -- Драконовы боги... - Милена осела на пол.       Разум не хотел верить, хотя все чувства и нюх кричали только об одном - один из ее щенков, щенков, праотцы и праматери которых были стойкими воинами и великими охотниками, каждый раз завоевывавшими право вести стаю, оказался омегой. Ситуация казалась из ряда вон выходящей - откуда? как? и самое главное, что об этом скажет стая? Все эти вопросы навалились вскоре и на самого вожака - Милена не считала нужным скрывать то, в чем не видит своей вины. Вспыхнувший гнев в фиалковых и обычно спокойных глазах на мгновение напугал женщину, но страх исчез так же быстро, как и появился: во время заключения союза между их поселениями, рыжий волк поклялся луной, что никогда не навредит белокурой лисице, как бы сильна не была ее провинность и его гнев, так что Милена была уверена, что он выполнит свою клятву. — Покажи мне его. — хриплый голос как гром пронесся по тихой комнатушке, будя малышей, побуждая надрывный плач и шорох льняного платья женщины, уносившейся их успокаивать. Милена снова обнюхала щенков - к ее счастью, второй из мальчишек оказался альфой по запаху - и подняла белокурого, скулящего сына на руки, поднося к мужу. Мужчина, будто не доверяя, повел носом, и, убедившись в правоте своей жены, помрачнел больше, чем орк, потерявший свой верный топор. -- Если кто-нибудь из стаи узнает, он может стать нашей слабостью. Ничего не стоит затесаться в родство к вожаку во время гона и напасть с тыла, шантажируя жизнью щенков. — суровый взгляд обратился на внимательно вслушивающуюся Милену, — а также мало кто не станет за спиной перемалывать нам кости. Никто не будет уважать вожака, который даже за своей самкой уследить не может. — И что ты предлагаешь сделать?.. - мужчина поднялся, подходя ко второму младенцу, и, подняв его на руки, наконец, произнес четко, голосом настоящего предводителя, чьи слова не должны подвергаться сомнению: — Выжил только один щенок, второго сразил огонь в голове. — Ты же не предлагаешь..? - морда женщины вытянулась, а проглянувшая на смуглой коже белесая шерсть встала дыбом, что лишь вызвало новый гневный взгляд — Да покарает меня Гоел, если я лишу его жизни. Мы его скроем, а по истечению шестнадцати зим отправим на окраину, где он будет жить, как ему вздумается. Неси ладан, да поживее. Бить тебя нельзя, но хвост надеру, если не поторопишься, женщина.       Милена подскочила как ошпаренная, унося плачущее дитя в сторону погреба - небольшой деревянной дверце, уходящей в землю, - где укрыла его в корзине с яблоками, поспешно натирая бледные ручки и ножки душистой травой, стараясь скрыть, перебить запах.       Гости постепенно собирались в ночь полнолуния к дому вожаков, принося с собой яства, сюсюкаясь с новым членом стаи, сетуя о смерти несостоявшегося и громко обсуждая предстоящую охоту. И одним только Гоелу, божеству семьи и уз, и чете вожаков было известно, что в погребе, среди засушенных яблок и пучков пахучих трав, в заложенной шкурами корзине мирно спал маленький омега.