200 зим

Кенсу сразу понимает, что день его превращается в полный и беспросветный пиздец — сразу, как вторая кружка кофе оказывается в раковине. Он слишком жидкий и горячий, «растворимая параша», как всегда говорит про себя Су, и пить это он считает просто невозможным. Палка о двух концах — пить это он не может и не хочет, но каждое утро исправно заваривает себе как минимум кружку, ибо ему, как студенту, нельзя рассчитывать на большее. Утром позвонил Сехун, разбудил надоедливой трелью телефона, заставил выбраться из теплой постели, собираясь в гусеницу из одеял. Кенсу недружелюбно спросил: — Чего надо? — И тебе доброе утро, братец, — на том конце телефона шмыгнули носом, — звоню сказать, что нашел тебе работу. Адрес скину в какао, номер телефона и почты хозяина — тоже. У него ребенок совсем маленький, не думаю, что работа с ним потребует много времени. — Ты уже говорил об этом, — зазевал Кенсу потягиваясь, хрустя плавными косточками, не обращая внимания на недовольное шипение соседа по комнате, — и я помню. Нельзя было все написать смс-кой? — Ну, у меня сейчас день, так что. — Да подавись ты там в своей Америке, — в сердцах пробурчал До и скинул звонок, заваливаясь на кровать. Несправедливость — старший брат отдыхает в Америке за счет своего альфы, а Кенсу тут парится в студенческой общаге, не зная, куда себя деть. Все проекты и курсовые он уже сдал на отлично, готовит диплом, исправно посещает библиотеку и курсы японского языка, ходит с друзьями в кино и даже на свидания — альфы однокурсники или на пару курсов старше частенько зовут выпить кофе, а Кенсу никогда не отказывается. Однажды ему жутко повезло — бывший одноклассник, с которым Кенсу выпускался со школы, обратился с просьбой о помощи: у него младший брат очень медленно отвечал или вообще не реагировал на вопросы, иногда задумывался, но чаще просто молчал. Кенсу помог без задней мысли, кинулся работать с ребенком, практиковаться, выяснять, в чем же дело, оказалось, — мальчик по природе стеснителен и тих, очень боится выражать свои мысли, а из-за суровых родителей вообще заработал себе тяжелые комплексы. Кенсу объяснил семье, что ребенок не болен серьезно, что все дорогущие детские психологи, утверждавшие, что ребенку нужно лечение — идиоты. Мальчик начал улыбаться и разговаривать уже после первого месяца занятий с До, и отец ребенка (главный прокурор города, еще бы тут комплексы не появились) рассказал всем своим друзьям и знакомым о чудесном студенте, который творит чудеса. Профессия Кенсу не самая специфическая, в табеле оценок и на сайте университета обозначена как «социология, дефектология и логопедия по работе с детьми». Кенсу детей всей душой любит, души в них не чает, всегда заботится о младших. Омега мечтал о маленьких братиках всю жизнь, но в итоге самым младшим в семье оказался сам, чем был жутко недоволен. Итак, адрес, номер, время — все обозначено, и Кенсу отдирает себя от подушки, готовясь к новому дню — вечером ему предстоит тяжелая работа.

***

Сколько бы не посещал такие дома и не работал на богатых и обеспеченных людей — Кенсу никак не может привыкнуть к роскоши и образу жизни некоторых семей. Он работал с детьми судей, пожарных, знаменитых актеров, певцов, даже врачей — и почти у всех поголовно были отдельные дома, пентхаузы, квартира как минимум из 8-ми комнат где-нибудь на 20-м этаже местного крутого небоскреба. Каждый раз приходишь работать, а попадаешь в другую реальность, и долго стоишь, хлопая глазами, осознавая реальность, даже не веря, что вообще можешь находиться тут. Так и сейчас — строго выстриженный газон, дорожка из мелкого гравия, клумбы пышных цветов, видеокамеры, пост охраны, огромная парковая зона, машин, наверное, на 100 точно, и — будь он неладен — небоскреб. Кенсу матерится сквозь зубы: очередной. А так хочется простого уютного домика на дачном участке. Без видеокамер и охраны. У него даже сомнений не остается, когда рядом останавливается бентли — красивый, мощный, не машина, а зверь; омега только и может, что облизываться на такое (он всегда мечтал получить права и водить машину), и стоять в стороночке, ждать если не чуда, то хотя бы его владельца. И безусловно, по всем законам и правилам дверцу со стороны водительского сиденья открывает альфа — безумно высокий, красивый, черт; сшитое по последней моде дорогое пальто от «Армани», идеально облегающее крепкую фигуру, небрежная прическа, легкий шлейф дорогого парфюма и часы на несколько десятков тысяч баксов. Конечно, Кенсу хотел себе мужика. Не обязательно такого — можно просто мужика. Он, в конце концов, молодой симпатичный омега, ему свойственно хотеть семьи и отношений, любви, детей. Нет, он никогда не зарился на таких альф — ясное дело, что это птицы не его полета, да и Сехун говорит, что Кенсу еще очень молод. Старший обычно улыбается и говорит мягким тоном «еще успеется». Кенсу в ответ бурчит, что таким темпом его «еще успеется» не успеет в срок. Но каково же его удивление — дверца со стороны пассажира не открывается, оттуда не выпархивает омежка, обязательно стройный и милый, нежный, как цветочек, одетый по последней моде, с дорогим брюликом на шее — вообще никого. Просто жизнь работает таким образом, что такие мужчины редко остаются одни, да и вообще, разве человек с ребенком может быть «один»? В любом случае ему кто-то этого ребенка родил, и если из дорогого авто омежка не выпархивает сейчас, то он обнаружится потом, гораздо позже, в виде сварливой сучки, которой вот этот потрясающий альфа должен отстегивать круглую сумму раз в месяц. Жизнь — она такая, Кенсу насмотрелся, от того сюда и не лезет. Может, он заколебался пить растворимый кофе по утрам, заколебался ездить на метро и с завистью слушать рассказы брата о очередной поездке за границу, но зато он точно знает, что его счастье не будет измеряться в деньгах. Тем временем из машины выпрыгивает еще один пассажир — маленький, с рюкзаком на плечах, и с мягкой игрушкой в руках. Взгляд Кенсу становится теплее; все же, дети — это единственное, что не меняется нигде, вне зависимости от семьи или ее дохода. Малыш доверчиво жмется к отцу, тот поправляет ему куртку, одежду, чтобы было теплее, и «папа, я не маленький» не принимаются. — О, это кто? Кажется, его впервые замечают, и омеге от этого становится неуютно — старший альфа скользит по нему взглядом, оценивая, как товар на рынке, и Кенсу очень хочется сказать, что он не продается, что он здесь только ради ребенка, что как только тот начнет чаще говорить и улыбаться — он уйдет. Но он этого не говорит. Вместо этого: — Здравствуйте, меня зовут Кенсу. Я буду работать с вашим сыном, — наклон 45 градусов, идеально ровная спина, вежливая улыбка, — если вас что-то интересует, то я всегда готов ответить. Перед Чанелем красивый омега: большие глаза и пухлые губы, свод пушистых ресниц, кожа цвета холодной розы, и ласковая улыбка. Чанель не ведется — ему не кружит голову глубина этих глаз, не манит чувственность губ. На свете слишком много омег, чтобы из-за каждого терять голову, а он, Чанель, один. — Ты детей-то хоть любишь? — он спрашивает в лоб, усмехаясь. Альфа это понял уже давно, причем именно благодаря своей же ошибке — омег надо судить не по количеству блеска на губах и не по размерам задницы, да даже не по размерам ума, а по любви. К детям — в том числе. Омега, который не любит детей, или который не видит смыслом своей жизни заботу о них — очень странный омега. Чанель никогда не говорил, что такие омеги не могут существовать, более того, он умудрился заделать с таким омегой ребенка, но все же омега, в понимании Чана, это нечто другое. Омега — это его папа. Его пироги с лимонной цедрой на выходные, запах запеченной курицы, гирлянды под новый год, потому что «пап, пап, я повешу, не лезь на стул, поиграй лучше с Минсоком». Это несколько альбомов с детскими фотографиями Чанеля — и про каждую его папа может рассказать, где, когда, и во сколько она была сделана. Это альбомы с фотографиями Минсока, ибо «сфотографируй мне внука, Чанель! я хочу увидеть моего крошку хотя бы так!». Омега — это Лухань. Это восьмой месяц беременности, истеричные вопли, фотографии детской со всех ракурсов, потому что «Чонин должен это увидеть». Это детские пинетки всех цветов и размеров, сказки, которые Лу перечитывает днями — чтобы потом рассказывать сыну. Это отказ от диет, потому что врач сказал кушать то, что хочется, ради здоровья ребенка; меньше работы и тяжестей, больше отдыха и хороших мыслей. Минсок недоверчиво выглядывает, хмурится, не жмется к родителю, хотя всякое новое лицо воспринимается им достаточно негативно. Но Кенсу улыбается ему, тепло и ласково, прямо как Исин в садике, и присаживается на корточки, протягивая свои маленькие теплые ладони. Улыбка у него похожа на солнышко, и маленький альфа подходит, кажется, безоговорочно сдаваясь этим нежным рукам. Он говорит: — Меня зовут Минсок. И вот тогда Чанель думает, что голову, возможно, есть из-за чего потерять.