underwater fools

— Джиён, ты гей? — Я лидер Big Bang, — Джиён даже бровью не ведёт, когда Донхён резко кидает недокуренную сигарету мимо мусорки. — Джиён, мать твою, это важно. Важно так же, как список продуктов, когда идёшь в супермаркет. Но не сдержишься и купишь печенья и, ну, никакого оправдания на этот счёт. Просто длинный чек и «печенье» в конце. Очень умная и забористая интерпретация современных отношений, если это дерьмо вообще можно как-то обозначить человеческим языком. Чувство, когда берёшь упаковку этих хрустящих калорийных мразей, намеренно давишь и портишь ломтики, чтобы проверить на свежесть. — Давай потом. — Джиён касается пальцами своего прыщавого лба и прикладывает ладони вплотную к лицу, чтобы влага на поверхности кожи неприятно мазала по щёкам и вискам. Он смотрит вверх, на скучное небо, в котором ни черта не увидишь, переводит расфокусированный взгляд на рваные джинсовые шорты Донхёна, на его ноги со свежими царапинами и синяками, на ноги ещё раз. У глаз будто ограничение в высоте, и до лица младшего никак не доходят, застревая где-то в области ворота футболки и натянутых мышц шеи под смуглой кожей. Как вон та вон хрень на машинах, чистит окна, как же она называется... — Джиён. От Донхёна пасёт неизменными сигаретами и совсем немного — гелем для рук. Джиён может слышать, как сглатывает Донхён, видеть, как кадык вздымается вверх, а потом опускается, оставаясь после неподвижным, и чувствовать, как бы он сейчас рванул отсюда и по-быстрому собрал чемоданы, пока младший не спохватится. А вообще — какое ему чертово дело, мелкому неблагодарному засранцу. Джиён тупит, Джиён выкурил себе все мозги и высосал серое вещество через железную банку пива, проиграл гордость в покере и отдал последние куски власти нищим. Пальцы, блуждающие от век до макушки, наводят дрёму и затормаживают процессы, но Джиён ничего не хочет делать. Только стоять в опасных — смотря кому — 30 сантиметрах от дылды-Донхёна, мять своё лицо в грязных руках и тупить. Нагло избегать щекотливого разговора. Донхён касаться не хочет и злится, сжимая крюки-пальцы в кулаки, представляя на месте своих рук чью-то патлатую голову. Громко вздыхает, и футболка натягивается на широкой грудной клетке, снова повисая, когда он наклоняется вперёд и пинает камни на асфальте. — О тебе много слухов. — Надо же. Джиён звучит глухо из-за ладоней у рта, да и в целом — неубедительно. Не как человек, который с самого утра, каждый день, каждое чертово утро в Америке тренировал смелое выражение лица и ту-самую-речь-для-щекотливого-разговора. Потому что однажды донхёнов друг попросил его номер при всей их китокомпашке и недвусмысленно подмигнул. Потому что Донхён не мог бы не спросить. — Слушай, я знаю, что выгляжу как пучеглазый монах, который не брился два столетия и просидел на отшибе Вселенной всю жизнь, обдалбываясь между годами какой-нибудь сильнопахнущей травой. И что я никогда не вёл себя, как любят описывать таких чуваков в сериалах. Таких — сам понял, каких, не пятнадцать лет. Но я свой выбор не поменяю. Вот так отлично. Вот так бы и сказал, а потом как свистанул бы с точки невозврата упаковывать вещи в пакеты. А какая жизнь, если не получится не накосячить? — Я, это...да, короче, ну нет, в итоге ты не поймешь. Я еще могу песни писать там, и прочее, — Джиён заламывает пальцы, недавно оторванные от лица, и чувствует, с какими жалкими нотами выходит последнее предложение. Хорошо, что не пошёл в юристы. — Ты- что? — Донхён хмурится, сдвигает свои охуительно толстые брови к переносице и складывает руки на груди. Чешет предплечье и стоит, а Джиён в сотый раз удивляется, как ноги младшего умудряются так разъезжаться в стороны и при этом держать тело. — Да забей, до тебя я домогаться не буду, — самая большая ложь. — — Да че там, всего лишь концы замазать и всё, — Донхён смешивает краску, шурша пластмассовыми перчатками. — Ты срубил столько денег, а красишься на дому? Джиёну одно непонятно: на что тратит чёртовы баксы Донхён. Шмотки не особо дорогие, исключая новенькие yeezy, да и ужинает он не в пятизвёздочных отелях с бокалом вина в руке. Квартира не дерёт заоблачные цены за коммунальные услуги, машины нет, даже студия арендуется. Младший протягивает ему миску с готовой смесью, и лёгкие уже спокойно принимают едкий запах аммиака. Привычно. Желтоватые пряди почти жалко топить в искусственном чёрном — других цветов, более-менее близких к донхёнову тону, не было. Джиён цепляет чужие волосы заколкой и откидывает вперёд, вызывая бурю корейской ругани, что теперь щекотно и мешается. — Терпи давай, это не вип-салон, — он натягивает резиновые перчатки, большим пальцем слегка давит на затылок и окунает кисть в краску, попутно придерживая волосы. Серая консистенция мажет по корням и превращает пряди в висящие скользкие сосульки скучного цвета. Джиён умело водит кистью и бессовестно щупает голову младшего: оглаживает шею, будто придерживает, наклоняет вправо, разглядывая проколотое ухо и немного — профиль Донхёна, его опущенные веки с короткими ресницами и родинку у самой кромки волос. Пальцами проходится по лбу и стирает стекающую краску, начиная делать тупую прическу без чужого ведома. — Теперь ты Саске Учиха, — Джиён широко улыбается и смеётся, поворачивая Донхёна за голову к зеркалу. Тот даже не смотрит на себя, а молча наблюдает за старшим, и от этого начинают дрожать руки, выдавая с поличным. У него глаза чернее всякой краски и непонятнее состава на упаковке, словно понять этот взгляд могут только избранные. Улыбка медленно спадает с лица, и Джиён мстительно дёргает Донхёна за уши, чтобы только не настал момент неловкости, которого он ссытся как смерти. Чтобы Донхён продолжал творить дикости и не смотрел так, будто о чём-то постоянно думает и перекручивает воспоминания, чтобы он глухо ржал от собственного отражения, а не делал так. Вообще никогда. — Мыть Донхёна — это что-то из разряда фантастики. Джиён много и нудно шутил на эту тему, а теперь сам стоит рядом с согнувшимся пополам младшим, смывая с его головы остатки краски. Торчать так под краном неудобно, но ещё неудобнее упираться бедром в бок Донхёна и сдерживаться от того, чтобы не встать прямо за его задницей. Если уж на то пошло, Джиён бы предпочёл пассивную роль — руки той пьяной ночью, когда он ещё не прыгал по крыше как придурок, до сих пор напоминают о себе и лезут под футболку, словно на что-то можно рассчитывать. В его голове лезут, конечно, а реальные руки Донхёна в это время листают журналы и шарят в пакетах с едой. Его дорогущий донсен просто выводит из себя: снимает майку, ссылаясь на то, что она в любом случае промокнет, тренирует своё жилистое тело и лепит татуировки одну за другой, не забывая между процедурами жариться под солнцем. В итоге получается апгрейднутая до божественного уровня версия Кид Эша с кучей дополнительных поводов для гордости и еще более быстрому – куда ещё быстрее, — дрочу под холодными струями воды. Джиён зачем-то толкает острым коленом Донхёна. Тот не удерживается, кренясь вперёд, как спиленный дуб, и ударяется головой о кафель ванны. Теперь вся спина младшего залита водой, — пол тоже, если учесть масштабы трагедии, — а Джиён внезапно чувствует себя редкостным мудаком с жуткими комплексами. Который не хочет счастья ни себе, ни другим, да и не заслуживает его, по сути. Но постойте, не один он такой. Внезапно чьи-то пальцы намертво цепляются за ворот, и Джиён даже испугаться не успевает, когда Донхён быстро закидывает его в ванну и включает воду на полную. Тёплая, но неприятно впитывающаяся в сухие вещи вода забивается в нос и уши, и Джиён фыркает, соскальзывая ногами с краёв ванны. Ни подняться, ни лечь нормально — лопатки больно упираются в керамическую поверхность. Слышно только хриплый смех младшего и руки, которые холодными щупальцами давят на грудь, чтобы не рыпался. Джиён быстро сдаётся и закрывает глаза, ловя губами капли хлорированной воды, сотни раз очищенную и загрязнённую современными фильтрами. Донхён затихает и смягчает хватку, кладёт свою ладонь на место, где бьётся сердце, и переходит к шее, ощупать горло и ярёмную вену. Непонятно зачем, непонятно к чему, ведь Джиён сейчас живее всех живых и в шаге от того, чтобы вынырнуть и потопить за собой младшего. В воду или свою гомосексуальную сущность? — спрашивается. — Эй. — Джиён поднимает голову и чувствует, как режет глаза от воды, когда открывает их. Щурится — свет ванной направлен прямо на лицо, - и, усилием напрягая руки, принимает сидячее положение. По коже сразу проходится тысяча мурашек из-за низкой температуры в квартире, и Джиён вздрагивает, пытаясь вылезти. С толстовки и джинс стекает чертов водопад — ванная окончательно затоплена, да и Донхён выглядит не лучше. Шутка конечно, Донхён сейчас просто будто не отсюда. Джиён даже не помнит его первую прическу и настоящий цвет волос, но этот до чёрта тёмный оттенок ему идёт. Странно, но будто бы младший сейчас — какая-то важная шишка в бизнес-сфере или полицейский, но никак не рэпер с фетишем на подводных тварей. Он быстрый и реакция у него точно не заторможенная, как считает большинство, да ещё и права свои качать умеет. Давно не посыльный за пивом и кальмарами, который при желании может и врезать, если слишком много на себя брать. Не кинет, как пытался сделать в самом начале. Джиён со странным тянущим чувством в груди вспоминает первую встречу. Из-за низкого голоса в динамиках казалось, что Донхёну лет тридцать, а на деле — страшненький кореец среднего роста в дебильных шмотках. Палёных к тому же, а Джиён тогда только покрасился в блонд и сменил стиль на хиппи. Из-за чего так тянуло-то — он знал, что от таких вот парней обязательно будут проблемы. Неприятности, занозы, потёртости и скандалы. Большая грязная куча, сваленная именно на него, потому что хён и потому что притащил на свою голову. Дал полный доступ, а что обычно делают ученики со своими учителями в фильмах? Предают или убивают. Донхён оказался слишком умным. То ли США так повлияли, то ли с рождения им был, а у Джиёна, несмотря на шутки про огромные глаза, всё намылено и непонятно. — Ты игнорил меня три года, — Донхён шмыгает и сильнее кутается в одеяло, засовывая ледяные ноги под себя. Джиён переключает каналы и понимает, что начинает всё больше не врубаться в английскую речь. — Где я тебя игнорил? Ты всегда был чуть ли не золотым, на руках только не носили, — Джиён шмыгает тоже, натыкается на обзор свежих новостей и оставляет пульт в покое, подтягивая одеяло, слезающее с плеча. На них только неудобные джинсы для выхода — рваные колени и куча заклёпок, — всё остальное постирано и вымочено в специальном порошке после водного фестиваля эконом-версии в ванной. Джиёна трясёт от холода, но он не может позволить себе развалиться в объятиях младшего, как раньше. Теперь каждое движение надо отмерить и продумать по сто раз, каждый звонок, каждое ссаное сообщение — обдумать, продумать и сделать всё, лишь бы не возникло никаких подозрений. Донхён, вообще-то, давно уже уверен в голубизне хёна и ничего по этому поводу не говорит, но постоянно отслеживает состояние и смотрит нечитаемо. Из-за этого невольно зажимаешься и начинаешь вести себя как чокнутый: нервно теребишь волосы, оглядываешься на каждом шагу, словно человека убил. Донхён тёплый и плечо его смуглое, к которому так и хочется привалиться головой, как в романтических фильмах. А потом отсосать, наверное, или что там любит делать современная молодежь на задних рядах в кинотеатре. Но Джиён проявляет чудеса терпения — или дебилизма, — когда дрожит, как дрель, и каждые пятнадцать секунд приподнимает спадающий край. Донхёну эта игра в героя вскоре надоедает, и он широко расставляет руки, сжимая между пальцами одеяло. Подсаживается вплотную и кладёт львиную долю старшему на плечо вместе со своей рукой. Выглядит со стороны так, будто Джиён — девственник с тридцатилетним стажем, а Донхён упорно нарывается, виснет и всячески надоедает. Мешает, в общем. Отвлекает, правда непонятно от чего. От новостей погоды? — Забираю слова обратно. Ты был гондоном, — Джиён жмурится до бликов и раскрывает глаза, привыкая к яркой картинке на телевизоре посреди темноты. Кусает губы и просовывает ладони между бёдрами, чтобы не начать грызть ногти или срывать кутикулу. Вредная привычка, когда нечем заняться, или когда к тебе прикасается предмет твоих низменных воздыханий. Низменных — потому что осмеливаешься дрочить на чужой образ. — Придурком и тупым. Да и сейчас мало что поменялось. — Ну, тебя теперь знают люди. — Из-за одного трека. Полный отстой. — Донхён зевает, широко раскрывая рот, и смаргивает выступившие слёзы, постукивая пальцами по плечу старшего. — Всех заело на этом дерьме, сомневаюсь, что переплюну чем-то ещё. — Завязывай, ты же горячий ниндзя, свалил из Кореи и продержался. Это большой шаг, — хочется неубедительно подбадривать и тешить донхёново самолюбие, хотя он знает, как плохо действует на него похвала. Становится избалованным и завышает стандарты, попадая после в моральные аварии и катастрофы. Бремя хёна — не всегда твои советы помогают, а могут и вовсе втащить в большое говнище. — И ты жалуешься? Ты-то? — Джиён улыбается и поворачивает голову, почти врезаясь носом в чужую скулу. Он собирался дать отеческий подзатыльник, но, во-первых, рука в крепких тисках собственных ног, да и момент уже упущен. Поэтому Джиён щурится и сжимает губы, насмешливо глядя сверху-вниз. — Сосунок. — Я не жалуюсь! Просто ты единственный, с кем я могу здесь свободно говорить и не держать онлайн-переводчик открытым. Почему-то эти слова колют. Не как шерстяной свитер, а как иголка, случайно вонзающаяся под ногти. Плохо, когда не умеешь шить. Ещё хуже, когда ищешь в каждом слове подвох и находишь. — Значит, если бы здесь был кто-то еще с Кореи, ты бы не растрачивался на меня? «Придурок-придурок», но на этот раз Джиён сдаётся. — Ты че несешь? Хочешь сказать, я кинул всех и забил на дружбу? — Донхён отстраняется, убирает руки и кладёт на согнутые колени, проедая глазами джиёново лицо. — А мне так и кажется. Ты ни разу не приезжал. — У меня были дела. — У меня они тоже были. Если начинать сначала, Джиён даже не думал, что разговор скатится на такое дно. И что он скатится — тоже, но это — отдельная история, которую он будет мусолить во время бессонницы у Энтона. Донхён пахнет еле уловимым запахом краски и тихой, но разрывающей злостью, которая туманит мысли и смогом нависает над ними. И уж она-то — самого чёрного цвета из всех. Та злость, с которой Донхён постоянно смотрит. Он не извинится. И никогда не извинялся, да и за что это делать? Джиён ставит все фишки на то, что он даже причины ссоры не понял, не то, что успел дойти до прозрения. — Я знаю, что тяжело жить, будучи не носителем языка и рождённым в другой стране. Да и билеты стоят недешёво, но ты мог бы звонить. Хотя бы раз. Или ты не общаешься со мной, потому что я гей? Джиён сильно царапает внутреннюю сторону бёдер и некрасиво горбится. Донхён переводит взгляд в сторону и сцепляет руки в замок, покачиваясь. — Нет. На ответ ушло пять секунд. Треть из тех, что тратил Джиён, чтобы приподнять одеяло, двенадцатая из тех, что складывается в минуту. Двенадцать таких задержек, и он просто расклеится по частям как плохо склеенный самолёт. Почти обидно, и можно было бы расплакаться, если бы. —————— сначала ты такой - завершу третьей главой и нажму кнопку "завершено", а потом ¯\_(ツ)_/¯