underwater fools

Донхён обнимает себя за плечи и медленно растирает. Его толстые кольца в форме согнутой гвозди, звезды и кристалла царапаются о bape, оставляя лёгкие борозды, которые уже через секунду исчезают. Внутри Донхёна тонут его маленькие шаблоны, наработки, саунд-вбросы и то дерьмо, что кишело в его голове и не давало сознанию отрубиться и прогуляться по ночным кошмарам по наступлении третьего часа ночи. — Я ничего не говорил, когда ты сидел на сиропе, — Джиён собирает вещи с пола и разглаживает простыни на постели, хотя после них всё равно придёт убираться толстая мексиканка с разноцветной щёткой в руках, он уже не помнит, как такая называется — уберётся ещё раз. Им с отеля до студии Пало час, а Джиён уже хочет обратно. — Но таблетки — это не то, о чём можно не говорить. — А ты попытайся. — Донхён шмыгает, морщится, когда даже от этого незначительного движения у него колет под сердцем и рвутся капилляры. Продолжает себя растирать, словно нестерпимо холодно. На улице аномальная жара. — Я буду норм. Через пять минут. У Донхёна проблемы с перелётом и слабый желудок, который принимает в штыки любую прессованную хрень в оболочке без еды. Он много в чём слаб сам по себе, но это свойственно музыкантам, тратящим минуты своей свободы от припадков написать новый сэмпл, на ксанакс, фиолетовую воду в пластиковых стаканчиках и экстази. В Джиёне меньше желания сдавать своё вдохновение на плаху, полную ножей, вытачивающих из «его» «общее» — для потребления, пригодное и съедобное, — но он хотя бы ограничивается двумя сигаретами и яблочным соджу по выходным. Он садится у ног Донхёна, чувствует себя словно взял машину телепортации и вернулся к событиям американского хасла до крыши и сообщения, но ему никто не загоняет, какой он страшный. И Джиён с сигаретой между губ хлопает Донхёна по щеке внешней стороной ладони, словно внутренняя измазана в томатном соусе, хотя на деле всё куда сложнее трудновыводимого пятна — и моментами в жизни, где ему приходится сидеть на корточках, он дорожит больше самой жизни. Уж это точно за границами того Донхёна, что Джиён когда-то знал. — Ты мне ладишь про норм уже полчаса, парень. На Донхёне хорошо сидят бейсболки, но хреново снэпбеки, — да он и не настолько безвкусен, чтобы брать такое в руки. Джиён крутит свои волосы пальцами и выкидывает сигарету в мусорку щелчком, которым мог бы зарядить кому-нибудь в лоб и оставить розовый след на коже. На нём жёлтые, чуть исцарапанные на стекле очки круглой формы, скрывающие глаза от солнечного света и святого взгляда Пало, который, увидев, во что смешалось карее месиво Джиёна после Донхёна, просто выгнал бы обоих взашей. Донхён не любит, когда его кто-то держит, и, наверное, только по этой причине Джиён надевает очки и подтягивает рукава толстовки вниз спрятать ссадины на руках. — Привет, хён, — Донхён обнажает зубы без гриллзов, и первое время Санхён удивлённо смотрит на них, проверяя, не напялил ли он прозрачные. — Давно не виделись. — Не знаю как, но ты приехал сюда. Думал, придётся нанять спецназ. — Сдался как ребёнок, — Джиён хлопает Санхёна по спине и тонет в его объятиях, которые ничуть не изменились — всё такие же неловкие и грузные. Хлопает ещё раз — по животу, — и ехидничает: — Жена откормила? Прощай, плебейские деньки? — Сейчас я с вами обратно распрощаюсь, — Санхён с наигранной обидой в голосе взмахивает рукой, указывая на дверь, и Донхён чуть склоняется, скрывая улыбку за сжатым кулаком. Они не крутят биты. Те грандиозные планы, на которые рассчитывал Санхён, не реализовались. Сначала Джиён нашёл заначку под своим бывшим столом, а потом шестая крышка пива выстроилась над пятой на стеклянном столе — было нечего терять. Донхёна пошатывало с самого рассвета, когда они только ступили на корейскую землю, но сейчас он выглядит куда более «норм», чем обещал по выходу из отеля. В рассказах Санхёна всё больше бытовухи и вообще есть о чём поговорить кроме прошедшего будто бы сто лет назад пятого сезона и организации крупного концерта. Он предлагает Джиёну с Донхёном выступить как бывшим мемберам — на прощание, — и Джиён прокусывает себе язык, когда ловит раскосый взгляд на себе. Внимательный, и после этих чёртовых сиропов ни одна дрянная бутылка самого отбитого соджу теперь не возьмёт Донхёна так, чтобы его глаза перестали цепляться в самое мясо как крюки мясника, подвешивающего жертву, заходящуюся в стенаниях и давящуюся в собственной же боли. Впервые в жизни такое расслабление оттого, что Санхён сидит рядом с ним, — за его плечом можно спрятаться, якобы очень смешно, но в действительности Джиён трусливо уходит от зрительного убийства и просит себя не трястись как вуду при прокалывании длинной иглой для шитья грубого льна. Шахматные слипоны Донхёна напротив носками направлены к носкам Джиёна, и не это ли первый знак жеста — куда идёт движение ноги, туда и хочет сейчас человек? — Посмотрим, там много аспектов, — там просто Сунхо, но Джиён умалчивает. Умалчивают и двое подле него, но разговор после этого ведётся на редкость шустро — молчаливый разговор, немой, без движений и переглядываний. Джиён запрокидывает голову, в один приканчивает остатки на дне зелёной бутылки и ставит её в ряд использованных и опустошённых, как его тело сейчас. Джиён отжат на окончании дня, в студии ему тесновато хотя бы потому, что он никогда не сидел подолгу с тремя рэперами одновременно, без смены окружения и без тупого фристайла с заначкой в пару-тройку строк, которые он писал от балды на коленке в машине. Ему нравится, когда Донхён молчит. Когда его широкий рот закрыт, плотные губы сжаты и когда он не смотрит на него. Ведь тогда можно смотреть на него, делать это без совести — она в той мусорке, куда щёлкнулась и сигарета. Джиён бы сказал, что в нём литры нефильтрованного, как и его базар временами, но то была бы такая сладкая, слипающая задницы ложь, и он не врёт. Просто смотрит открыто, искренне, и Санхён на периферии чешет себя по плечу, словно почувствовал нарастающее напряжение в воздухе и не может ни избавиться от него, ни сбавить до зелёной полосы, чтобы всем было безопасно и ни под кем не треснул стул. Донхён косячит первым — это его первая, основная специализация. — Я хочу выступить, — говорит. — Со всеми классическими треками и на подогреве. — С тобой это мы станем подогревом, — бросает Джиён совсем робко, не так, как представлялось в его голове, а там представлялось очень многое и не очень цензурное. Нецензурное — в смысле жестокое. — «Мы» или «ты»? Джиён опускает взгляд и сжимает руки на столе. Санхён бьёт Донхёна по козырьку бейсболки. — Мелкий придурок, — проклинает совсем безобидно — разучился разбираться по-жёсткому. — Ты чего городишь? — Я с ним почти месяц прошатался в США, но мне ни разу никто не сказал, что он теперь не Hi-lite. — Захотел пацан и расторгнул контракт. Тебе-то чего, ты сам первый укатил. Санхён изгибает свои плохо выделяющиеся брови и откидывается на стуле, чуть не сваливаясь от перевеса. Взгляд Донхёна из-под козырька вырывает скальпель, и Джиён даже чувствует эту режущую боль в области лба. Донхён усмехается, совсем не как сам, это и не он, когда берёт пачку Санхёна и подносит незажжённую сигарету к губам. — Верно. Я же теперь не при делах. Джиён сглатывает на всю студию, опустевшую на одну ключевую фигуру. Санхён выпивает своё, разбирает стол и избавляет от мусора — выкидывает со звоном бутылки, ворует с чьей-то упаковки салфеток пару штук и чистит стекло, предварительно плюнув на место засохшей грязи. Джиён чуть подвигается, потом встаёт и на автопилоте выходит из студии. Теперь тот факт, что его компания принадлежит крупному владельцу, меняет всё. Их этаж всё ещё второй, по конструкции чуть косит на Brand New, но есть различия. В музыке или стиле — Джиён ещё не готов ответить на вопрос. Донхён марает спущенные до прилично рэперского джинсы о бордюр и сидит спиной к входной двери, из которой высовывается Джиён. Он не знает, к чему так тыриться, с каким пор он вообще вобрал в привычку крыть себя от поличного и запираться на все замки по ночам. — Я что, такой кидала, что мне нельзя было это сказать? — Донхён отворачивается и пускает дым в сторону, когда Джиён садится слева. — Долго думал, правильно ли поступил. Я, честно, хотел восстановить контракт, когда приеду, но в итоге — нет. Это долгая история. Донхён чересчур быстро скуривает сигарету и тут же лезет в карман за пачкой достать из своей следующую. Нервными движениями зажигает и устало потирает лоб, закрыв глаза. Сигарета дымится над его головой, уже без кепки — та ютится у него на колене. Мятые и жёсткие волосы чуть прячут его лицо, но Джиён слишком быстро научился распознавать по движениям. — Не хотел тебя грузить, — заканчивает он, ковыряясь в своих пальцах, под ногтями которых забилась куча недосказанного. Он отмывает их мылом каждый день, из утра в ночь, но вот они сейчас и с этим ничего не поделать помимо — мириться или разгребать по-настоящему. — А ты грузи. — Донхён стряхивает пепел и смазывает белый бордюр чернью. На кончике его языка нет яда, но он никогда не заговорит мягче. Его голос никогда не потеряет хрипа, тональность не станет стабильнее, ровно как и характер. — Я тебе кто-то или никто? — Ты мне заноза в заднице. — Ты мне многое. — Я — старше и я могу перед тобой не оправдываться. Донхён поворачивает к нему голову, подпирает виском согнутую руку и долго смотрит без взаимности — Джиёну интересно палить на низкие кустики, которые никто не стрижёт и вряд ли доберётся взять садовые ножницы и щёлкнуть раз десять, придав форму бесформенному. Сам взгляд Донхёна никакой, — он как бы всепоглощающий, широта его обзора в четыре раза превосходит 360, и он просто ловит всё, чтобы потом изложить это на драм-машине и слить в соло или дуэте взрыв для сцены. И именно сейчас, когда Джиён мысленно едет в строительный магазин на малолитражке Санхёна, угол сужается до узких плеч и чуть больше положенного глаз. — Ты — Джиён. Донхён щурится, втягивает щёки, клетками вдыхая дым в себя, и пускает клубы через нос, словно разъярённый бык. На этот раз докуривает медленно.