Возлюбленный короля мафии

Soundtrack: Blutengel - In alle ewigkeit; Mantus - Vertigo       Погода в этом году просто сумасшедшая.       Незадолго до Рождества в Берлине, рядом с телебашней, расцветает сакура. Термометр показывает плюсовую температуру – не меньше десяти, а вообще-то выше.       Японская вишня не ждёт наступления весны и радует глаз уже сейчас, когда, по идее, должен быть снег.       Юрген не становится случайным свидетелем, проезжавшим мимо и зацепившимся взглядом за ветки, плотно облепленные беловато-розовыми цветами. Он приезжает нарочно, прочитав в интернете заметку и увидев несколько снимков, сопровождающих статью.       Ему хочется посмотреть на эту метаморфозу не через экран ноутбука, а наяву.       Он не привык к таким зимам. И уж тем более не привык любоваться цветением сакуры в преддверии наступления рождественских праздников. Да и новогодних тоже. Пусть в Германии смена лет не пользуется такой популярностью, как в России, он всё равно вспоминает об этом празднике с теплотой. Ему можно. Он – ребёнок интернационального брака, а потому впитал в себя традиции обеих сторон, проникся в равной мере и тем, что было близко отцу, и тем, что ставила превыше всего мать.       И, что скрывать... Воспоминания – единственное сокровище Юргена.       В этом году у него всё идёт не по плану, а жизнь наполнена странностями разных масштабов.       Вообще-то Юрген не любит зиму.       Неудивительно, если принять во внимание некоторые события его жизни. Родители развелись зимой, и он остался без матери. Отец умер... Был убит и похоронен в холодное время года.       Это, конечно, совпадения, а никакая не закономерность.       Юрген всё прекрасно понимает и не пытается сшить белыми нитками одно происшествие с другим, тем не менее, досадное чувство гложет изнутри, заставив сильнее сжать ладонь, но ногти не достают до кожи. Между ладонью и ногтями – перчатки, а через них царапать себя не получается.       Юрген не то, что не любит...       Он зиму ненавидит, вновь и вновь вспоминая о том, как возвращался домой в радостном настроении, практически бежал, желая сообщить о запланированной всем классом поездке, а потом открыл дверь и почувствовал запах. Тот самый, который ни с чем невозможно спутать. Тот самый, который потом неоднократно его преследовал.       Соль и железо.       Бордовые полосы на кнопках и экране телефона.       Зима дважды отбирала дорогих ему людей, и он боится очередного повторения этой незавидной традиции.       Просыпаясь в одиночестве, он каждый раз обхватывает себя руками, желая унять дрожь. Несколько минут лежит так, глядя в полоток и стараясь выровнять дыхание. А потом набирает сообщение. Наверное, Ульрих его за вынужденные ранние пробуждения ненавидит, но всегда терпеливо отвечает. И даже не грубит.       С сентября по ноябрь у Юргена только один ночной кошмар. Пистолет, направленный в его сторону, обжигающая боль, кровавые потёки, воспоминания о борьбе с Кукловодом, смерть Рекса...       Смерть Рекса. Однозначно.       В этом году персональная зима наступает раньше обычного, зачеркнув ещё один пункт в списке тех, кого Юрген искренне полюбил.       В ноябре следствие прекращается в связи с гибелью главного подозреваемого. Юрген растерянно смотрит на комиссара полиции, разве что глазами не хлопает, а потом переводит взгляд в сторону Ульриха. Тот выглядит собранным, безупречным практически. Пальцы рук переплетены, поза расслабленная, взгляд понимающий, с нотами сожаления о скоропостижной смерти человека, которого хоть и не назовёшь благородным, но из собственной жизни не вычеркнешь – важная часть.       Юрген понимает и без вопросов принимает это решение. В конечном итоге, что-то такое он предвидел. Ульрих не мог оставить всё, как есть, его бы не удовлетворило решение о тюремном заключении.       Единственный способ окончательно обезвредить Вернера – это уничтожить его.       Давно известный факт: нет человека – нет проблемы.       В сочетании с именем Вернера Брауна это стопроцентная истина. Только убить, чтобы навсегда избавиться от угрозы.       Компания, во главе которой он стоял, получает двух наследников.       Его часть переходит в руки Хайди, то, чем владел Фридрих Нильсен, отныне собственность Юргена.       Хайди придётся немного подождать, Юрген своим имуществом волен распоряжаться уже сейчас. Двадцать восемь лет, как момент перелома. Вернер пророчил ему смерть, в итоге сам оказался на той стороне, а Юрген остался.       Несмотря на то, что жертв этим летом было немало, он всё равно ждёт наступления зимы с опаской и болью в сердце. Он страшится этого мёртвого времени года и хочет, чтобы оно задержалось где-нибудь, а Германию своим визитом не удостаивало.       Жизнь ему улыбается.       Зима отменяется.       В Берлине цветёт сакура и светит солнце, а, значит, есть надежда на лучшее.       Юрген никак не решится расстаться с домом, подаренным ему Вернером на восемнадцатилетие.       Не потому, что это память или нечто такое...       Вообще-то, да. Именно память, но уже не о герре Брауне. Юргену сложно расстаться с домом, во дворе которого похоронен Рекс. А предложение о нанесении периодических визитов, адресованное потенциальным покупателям, в его представлении выглядит на редкость нелепо. Никто не станет пропускать сюда бывшего хозяина только потому, что он сентиментален до невозможности и никак не может избавиться от мыслей о своём единственном друге, которого уже нет.       Возвращаться в этот дом сложно. Юрген его не любит. Но другого жилища у него нет. Во всяком случае, он так думает. Ульрих, само собой, придерживается иной точки зрения, о чём неоднократно повторяет, но Юрген...       Да, конечно.       Сумасшедшая русская кровь, вечный дух противоречия, все дела. Иногда Юрген сам себя за это ненавидит, но он пока не готов к принятию столь ответственного решения, потому вновь и вновь просит отсрочку, чтобы немного подумать.       Ульрих его не торопит. И без того понимает, что однажды всё будет так, как он распланировал. Не потому, что у Юргена нет собственного мнения, и он предпочитает, чтобы за него всё делали посторонние.       Просто Ульрих его слишком хорошо знает, и это помогает ему быть терпимее, как-то... не снисходительнее, нет. Снисхождение здесь не к месту.       Он просто входит в положение, и Юрген ему за это благодарен.       Истинно немецкая практичность с налётом привитого британского аристократизма против взбалмошного славянского характера в сочетании со шведской – со стороны Фридриха, тут фамилия вроде как говорит сама за себя – нерешительностью. Плюс немного всё той же немецкой прагматичности, но на порядок меньше, чем у самого Ульриха.       Брауны в этом году Рождество празднуют скромно.       Они всё ещё не отошли от удара. Сначала дорогой, любимый, заботливый муж и отец оказывается убийцей, а потом умирает сам. Хайди, всю жизнь считавшаяся папиной дочкой, открыто говорит, что его ненавидит, Мария хранит царственное молчание. Этакая вдовствующая королева, желающая в любой ситуации удержать лицо.       Юрген старается контактировать с ними, как можно меньше, понимая, что теперь ничего общего у них не осталось. Вернер был тем, кто стягивал их всех в единое место, служил магнитным полем.       Без Вернера они рассыпаются.       Теперь каждый сам за себя.       Впрочем, он откололся от них давным-давно. Дружная семья, где он играл роль приёмного сына, была не более чем иллюзией.       Он пытается вспомнить, когда последний раз праздновал нормально, и понимает, что это было очень – безумно, невыносимо, невероятно – давно.       Ещё в тот момент, когда Ирина хранила уют в домашнем очаге и старалась соединить в пределах одного дома традиции нескольких стран. У неё получалось просто замечательно. Отец потом пытался заменить её на этом посту, но у него выходило из рук вон плохо.       После переезда в собственное жильё Юрген первые года два или три не праздновал вовсе, разве что перебирал диски с фильмами, останавливал выбор на одном из них и смотрел, насколько хватало интереса, а потом ложился спать, не дожидаясь многочисленных сообщений с поздравлениями.       Их было так много, что он не знал, на какое отвечать первым, теряясь от количества, но все они были для него обезличенными.       Никакой теплоты, никакого родства душ.       Можно и утром ответить.       В обществе родителей всё было иначе. Или же он по малолетству воспринимал обыденные вещи восторженно. Но тогда его действительно радовало всё.       Он обожал процесс украшения ёлок, красные шары, украшенные лентами.       Свечи, которые мать зажигала на каждый адвент.       Сказки о духах, которые рассказывал отец.       Семейные походы на каток.       Снежинки, которые он ловил ртом, выслушивая затем лекции, что такая беспечность не остаётся безнаказанной, и вскоре к нему придёт в гости простуда.       Золотую краску на пальцах, въедающуюся в кожу после процесса окрашивания ореховой скорлупы и сухих яблочных долек.       Когда мать бросила его и уехала, оставив на попечение отца, закончились и походы на каток, и сказки, и окрашивание элементов для составления декоративной ели. В доме больше не было запаха свежей выпечки, состоящего из симфонии ароматов, присущих тем или иным специям.       Отец не умел выпекать печенье, не говоря уже о том, чтобы замахнуться на приготовление штолена.       Теперь в доме пахло порохом и иногда палёными перьями, когда отец смолил над плитой подстреленную утку.       В отличие от бывшей жены, он владел навыками приготовления всего лишь нескольких блюд, среди которых не было ничего изысканного, всё просто, сытно и очень... по-охотничьи. Собственно, тогда их рождественские посиделки и превратились в радость охотника – подстрелить дичь, её же и приготовить. Тут, конечно, Фридриху равных не было.       Юрген научился любить и такое Рождество, когда единственная его обязанность заключалась в создании соуса. Обработку, разделку и приготовление птицы отец брал на себя. А потом они садились в гостиной и поедали небольшие порции, подчищая соус с тарелок хрустящими хлебными корочками. После ужина играли в карты и, в общем-то, тоже были счастливы, несмотря на отсутствие соответствующего антуража, создание которого могла обеспечить только женщина, любящая всё красивое и готовая тратить на это большое количество времени.       Последние несколько лет жизни Юргена предпраздничный период был ознаменован бесконечным ворохом хлопот, направленных на удовлетворение потребностей – чьих угодно, но только не своих.       Помимо обязанностей по созданию имиджа Вернера, написания статей, проведения благотворительных мероприятий от его имени и многого-многого другого, Юрген занимался ещё и выбором подарков для всех семейных торжеств.       И если с днями рождения он ещё мог разобраться в два счёта, то приготовление к Рождеству выбивало почву из-под ног. Юрген чувствовал себя, как минимум, помощником Санта-Клауса, перед которым лежит огромный список, и он должен найти нечто оригинальное, необычное и впечатляющее для каждого человека.       Кто отличился хорошим поведением, а кто плохим?       На себя времени уже не оставалось.       Когда в доме появился Рекс, Юрген перестал чувствовать себя невероятно одиноким. Теперь они встречали праздник вместе. Правда, встречали – это громко сказано. В вазе стояла одинокая еловая лапа, украшенная парой шаров с неизменными лентами, Юрген пил тягучее сладкое и до ужаса крепкое вино, заедая его традиционной выпечкой. Откусывая голову очередному пряничному человечку, он смотрел на Рекса, салютовал тому бокалом и улыбался. Рекс щерился, демонстрируя длинный розовый язык и острые клыки, а потом возвращался к миске и подбирал все, до единого, кусочки мяса.       Позже, оказываясь в спальне, Юрген даже не прогонял его из кровати. Просто надевал наушники, ложился на бок и гладил Рекса по холке.       Его музыкальные вкусы с годами практически не изменились.       То же, что и в годы великой персональной депрессии, дополненное более поздними работами этих групп, плюс несколько треков французской исполнительницы Милен Фармер. Такой же рыжей, как и сам Юрген. Но слушать её он начал, конечно, не из-за цвета волос. Просто строки песни понравились.       Fuck them all.       В то время ему многим хотелось адресовать такое послание.       Сейчас уже количество тех, кому хотелось пожелать провалиться в бездну, значительно сократилось, и это немного, но радует.       Вся страна с нетерпением ждёт наступления главного праздника года, работают рождественские ярмарки, пусть и смотрятся они несколько неуместно из-за тёплой погоды, люди наряжают ёлки, заполняют календари подарков мелкими сюрпризами, закупают неизменные атрибуты, вроде фейерверков, инея, да и тех же пряников. Проще говоря, начинают готовиться задолго до наступления праздника.       И только Юрген не знает, что делать.       Это первое Рождество, которое он может посвятить самому себе, не выматываясь с поиском подарков для чужих, ненужных ему людей, не тратя время на организацию вечеринки для Хайди или очередного благотворительного бала.       Вроде бы вариантов множество – выбирай, какой хочешь, но он не знает, что делать, когда нечто требуется не кому-то, а именно ему.       Кажется, он совершенно разучился праздновать. Утратил ощущение радости от тех или иных торжеств, позабыл вкус уюта и окончательно погряз в рутине.       Он понимает это только теперь, за созерцанием несвоевременно распустившейся сакуры.       Домой он возвращается нагружённый, как ломовая лошадь. В многочисленных пакетах то, что призвано создать в одном отдельно взятом уголке Грюневальда атмосферу праздника и уюта. Сложно будет это сделать, учитывая, что Юрген давно и прочно ассоциирует это жилище со склепом, а с тех пор, как не стало Рекса, ощущения только усилились.       Юрген не смотрит в список контактов, не пролистывает его, определяя примерный состав гостей для своей маленькой вечеринки, потому что и вечеринки как таковой не будет. Он попытается разыграть счастье и веселье, продолжая оставаться нестерпимо – невыносимо, до выкручивающей ломоты в костях – одиноким, и вся эта мишура, на которую он только что спустил среднюю немецкую зарплату, ничего не изменит. В окружении ярких красок он почувствует себя только хуже, чем во все остальные годы, когда о праздновании не было и речи.       Единственным человеком, которого хотелось бы видеть, является Ульрих.       Но Юрген не уверен, что это осуществимое желание. Нет никакой гарантии, что в этот день он будет нужен Ульриху хоть сколько-нибудь. Это он мучается от одиночества, бродя по комнатам своего дома, развешивая снежинки и иней, давя в себе желание – содрать мишуру, превратить её в жалкие ошмётки и разрыдаться, сидя посреди этих обезличенных стен, которые не становятся лучше от его жалких потуг к декорированию интерьеров.       В отличие от него, Ульрих далеко не одинок. У него большая семья. Родители, сёстры, двоюродный брат, племянницы, племянники, бабушка... В Далеме точно не будет скучно в этот вечер. Они соберутся все вместе, и это будет настоящий праздник, тот, что родом из детства.       Ульрих, конечно, может и его пригласить. Но Юрген не думает, что будет смотреться уместно среди чужих родственников. Он привык жить обособленно, что во времена пребывания в семье Браунов, что теперь.       Ему сложно менять мировоззрение, да и поздно, пожалуй.       Завершив миссию по облагораживанию дома, Юрген снова оказывается на кухне и смотрит с удивлением на те пакеты, которыми завален стол.       Качает головой.       И что только на него нашло?       Но ничего не поделаешь – приходится тратить время, чтобы разобрать покупки и оставить их до лучших времён. Ещё два дня, и можно праздновать.       Юрген не уверен, что нужное настроение появится в обязательном порядке. Но надеется хотя бы на слабые его отголоски.       Когда рядом нет даже Рекса, ему отчаянно лень. Ему не для кого стараться, а сам он веселиться не умеет. Все его праздники проходят так, что, кажется, будто на поминках в разы веселее.       Возможно, так и есть.       Но через два дня он всё равно приказывает себе избавиться от лени и погрузиться в этот круговорот всеобщей радости.       Он пьёт безалкогольный глинтвейн, перебирая упаковки со специями, приобретёнными едва ли не в промышленном масштабе – как будто он собирается открыть фабрику по производству пряников. Он собирает в ладонях палочки ванили и корицы, звёздочки аниса, бутоны гвоздики и зёрна кардамона. Подносит к лицу и осторожно вдыхает аромат, пытаясь пробудить в мыслях очередной виток воспоминаний. Те самые специи, которыми пропахла, в своё время, кухня их с родителями дома.       В целом, Юрген неплохо готовит, но печенье – явно не его стезя. Он об этом знает, но всё равно лезет в интернет, желая отыскать несколько не слишком сложных рецептов. Возможно, ничего не получится, и вместо праздничной выпечки он получит немалое количество испорченных продуктов, но попробовать ему всё равно никто не помешает. А что не запрещается, то, однозначно, разрешено.       Юрген бросает мимолётный взгляд в зеркало.       Никаких деловых костюмов и водолазок, изредка сменяемых рубашками. Вместо них – потёртые джинсы, футболка и клетчатая красно-чёрная рубашка. И красно-белый колпак – исключительно рождественский атрибут.       Юрген щёлкает своё отражение по носу и возвращается на кухню.       Ему предстоит борьба с духовкой. Если печенье получится, он будет жевать его до самого нового года, ничего больше не готовя. Хватит с него и такого кулинарного подвига. Только печенье, интернет и мысли о том, чтобы поскорее вернуться к работе.       Хлопоты, связанные с приготовлением печенья, его неожиданно захватывают.       Юрген закатывает рукава рубашки и от усердия едва ли язык не высовывает.       Тесто получается липким, пластичным и в меру сладким, ровно, как написано в рецепте, и это уже большая удача.       В этой одежде, с мучной пылью на щеках и детским восторгом в глазах Юрген выглядит по-настоящему домашним, каким-то невозможно уютным и, наверное, чуточку более счастливым, нежели обычно.       Он вырезает из теста фигурки и отправляет их в духовку, моет руки и присаживается на корточки перед стеклом, наблюдая за процессом выпечки.        «Тебе двадцать восемь, – думает он. – А ведёшь себя, как ребёнок. Видел бы тебя Ульрих, наверное, не поверил бы, что это именно ты».       Он снова думает об Ульрихе, и о своей потребности поговорить с ним, обменявшись хотя бы парой слов, но не решается звонить. Снова дают знать о себе сомнения в уместности вмешательства в чужую, размеренную и налаженную жизнь.       Юрген честно признаётся, что немного Ульриху завидует. Он хочет сейчас оказаться в окружении большого количества родственников. Да и не обязательно большого. Но хотя бы пару-тройку человек, способных нарушить звенящую тишину, в которой он находится, и в которой плавает, как рыба в воде, увидеть не откажется.       Печенье слегка подгорает. Юрген достаёт противень и ссыпает имбирных человечков на заранее приготовленное блюдо. Пальцы обжигает, когда он пытается прикоснуться к печенью голыми руками, без прихватки.       Юрген допивает глинтвейн и всё-таки пробует результат своего кулинарного эксперимента. На вкус пряники лучше, чем на вид.       Вывод: он не так безнадёжен, как кажется.       Ближе к вечеру он не выдерживает и набирает номер Ульриха. В мыслях он сочиняет огромное количество самых разнообразных вариантов речи уместной в данном случае. Придумывает и методично отвергает. Всё кажется наигранным и чужеродным. Он планирует засмеяться и спросить голосом этакого завсегдатая светских мероприятий:       – Как насчёт небольшой вечеринки?       Но понимает, что с таким голосом только о вечеринках и спрашивать. Смех не в тему, слова глупые.       Кому он нужен со своим одиночеством в комплекте?       Ульрих говорит, что ему, и Юрген верит, но всё равно не может перешагнуть через себя. Он понимает ясно, как никогда в былое время, что за двадцать восемь лет так и не получил опыта нормальных отношений. Он научился виртуозно предлагать себя, благополучно растерял эти навыки, нисколько не сожалея о потерях, но как взаимодействовать с человеком, к которому испытываешь несколько – вообще-то гораздо больше – обычного, он не представляет.       Он вообще на редкость странный тип.       Никакой не ледяной принц – уж очень романтичная формулировка, а в романтике он полный ноль. Просто эмоциональный импотент. Не от природы, конечно, а после определённого периода натаскиваний. Он не умеет говорить о любви, не умеет красиво дарить подарки, не умеет расслабляться и веселиться. Не умеет ничего из того, что могут делать другие – обычные, нормальные – люди.       А ещё он боится эмоциональных привязанностей и потерь. Наверное, именно по этой причине продолжает держать Ульриха на расстоянии, не позволяя сделать шаг навстречу.       Ульрих отвечает быстро. Так быстро, что Юрген не успевает придумать очередной вариант приветствия и поздравительной речи, призванной заменить всё, отвергнутое прежде.       – Умеешь читать мысли? – спрашивает Ульрих.       – Лучше. Я ими управляю.       Юрген садится прямо на пол, прижимаясь спиной к прозрачной дверце плиты, где выпекается вторая партия экспериментального печенья, и прикрывает глаза.       Он готов сейчас многое отдать за возможность обнять или просто оказаться рядом, но вновь накатывает знакомое чувство, и он ощущает себя лишним в жизни Ульриха.       Это ему необходимо человеческое тепло и собеседник.       Ему, а не Ульриху. Его удел – это пустая коробка дома, в которой снежинки, мишура и звёздочки из блестящей бумаги смотрятся, как грязные пятна на обоях, а не как элемент праздника.       Красный колпак не делает его похожим ни на Санта-Клауса, ни на эльфийского мальчишку-помощника.       Он просто взрослый придурок, мечтающий о чудесах. И о любви, на самом деле, тоже. Что бы он там не говорил.       – Я собирался тебе позвонить, – произносит Ульрих. – Буквально пару минут назад, но ты меня опередил.       Юрген думает, что там, где находится Ульрих, должно быть весело и шумно. Не могут же многочисленные родственники сидеть в тишине, пока он разговаривает по телефону? Если взрослые способны, то дети точно нет-нет, да и подадут голос. Но, вопреки ожиданиям, Ульриха тоже окружает звенящая тишина, под стать той, в которой плавает Юрген.       Он собирается с силами, заставляет себя разомкнуть губы, а не хранить молчание и дальше.       Он должен хоть что-то сказать, несмотря на то, что ему... стыдно за это. Глупо, наверное, стыдиться приглашать к себе человека, с которым состоишь в более или менее стабильных отношениях, с которым плечом к плечу прошёл – без преувеличения – огромное количество испытаний.       Впрочем, как есть.       – Ты не хочешь?.. – начинает он и тормозит.       В горле першит невысказанными словами. Но он действительно не знает, как лучше преподнести Ульриху эту относительно культурную программу. Что туда включить?       Нанести визит грустному идиоту, который тут играет в безудержное веселье?       Посмотреть на клоунаду?       Заглянуть на пару секунд?       Превратить мой обычный день в настоящий праздник?       – Не хочешь разбавить моё одиночество своим присутствием? – спрашивает он в итоге.       В воздухе пахнет гарью и пережжёнными специями. Вторая партия печенья безнадёжно испорчена, но его это не волнует.       Юрген замирает в ожидании ответа.       И отчего-то зябко ёжится.       Кажется, что в этот момент в его сердце вновь забирается зима, и Ульрих, несомненно, откажется от предложения. Скажет, что семья важнее, а Юрген ему – не совсем семья, но если хочет, то может сам к ним присоединиться. Приехать туда-то и туда-то.       По интонации будет понятно, что присутствие не особо желательно, и Юрген никуда не поедет, оставшись наедине с обугленными пряничными человечками, которым начнёт откусывать головы, и к утру съест всех без исключения. А ближе к утру погасит недогоревшие свечи, стянет с головы колпак и ляжет спать.       В это время город тих и спокоен, а улицы окончательно опустели. Наверное, по всей Германии немалое количество таких людей, как он, но его данное знание почему-то не успокаивает, только расстраивает сильнее. Почему-то кажется, что у всех есть заботливые, любящие семьи. И только у него – нет.       – Очень хочу, но...       – Но? – эхом повторяет Юрген, а мысленно завершает фразу.        «Рождество – семейный праздник, а ты не имеешь к моей семье никакого отношения».       – Добраться до тебя смогу не раньше, чем через тридцать минут.       – Ты не в Далеме?       – Нет, немногим дальше.       – И к родственникам не собираешься?       – Как раз от них и возвращаюсь. Утром заглянул к ним, вечер планировал провести с тобой.       Юрген утыкается лбом в колени и ловит себя на мысли, что готов расплакаться от этих слов. Впервые за десять лет есть кто-то, кто хочет составить ему компанию в праздник.       – Я буду ждать, – шепчет он, прикусывая губы.       Я уже жду с нетерпением.       Ульрих поразительно пунктуален. Проходит ровно полчаса, и Юрген видит знакомую машину, выглянув из окна.       За это время он только и успевает привести в порядок кухню, создав какую-то видимость уюта.       Теперь Юрген думает о том, что у него нет ёлки, и найти где-то один из главных символов зимних праздников нереально. Рождественские ярмарки закрылись, а сам он ёлку не наряжал с тех пор, как не стало отца. Более того, он её даже не покупал, ограничиваясь в дальнейшем нижними лапами елей, которые в процессе установки спиливали со своих деревьев Брауны.       В год смерти отца не до ёлок ему было, не до радостных хлопот.       Ульрих появляется на пороге его дома с коробкой, оклеенной подарочной бумагой и блестящими – серебристыми и золотистыми – звёздочками.       – Это тебе, – произносит вместо приветствия.       И Юрген вновь чувствует себя глупо, потому что у него подарка для Ульриха нет. О чём он и сообщает, усугубляя, как ему кажется, положение.       – У меня для тебя тоже, – отвечает Ульрих. – Пока. На самом деле, есть, но он будет завтра. А сегодня только это.       Юрген не уточняет, почему нахватав инея, рождественских венков и светящихся звёзд, не озаботился подарком для человека, с которым они не то, чтобы пара, но...       Он просто не думал, что Ульрих ответит согласием на это предложение.       И вместе с Ульрихом в дом ворвётся поток холодного воздуха, хвойный аромат и яркие краски.       Ульрих верен себе и шапок не носит. Зато у него бордовый свитер и бело-зелёный шарф. Под чёрной курткой первого не видно, да и она уравновешивает немного буйство красок, а теперь в глазах рябит от разноцветия, и Юрген зачарованно – почти неприлично – смотрит на это творение чужих рук и спиц. Оно настолько уютное и домашнее, что на мгновение становится обидно от невозможности получить однажды такой подарок. Попросить у Ульриха – не вариант. Это будет немного не то, хотя, несомненно, тоже очень приятно. Его вещи, его запах... Его близость, в определённой мере.       – Нравится? – спрашивает Ульрих.       – Снова бабушка постаралась?       – Ты сомневаешься?       Юрген отрицательно качает головой и улыбается смущённо, как ребёнок, пойманный на воровстве сладостей. Он привык к этим изобретениям из шерсти, которыми фрау Штайн снабжает всю семью на протяжении многих лет. И джемами, конечно, тоже. Но джем ему пробовать пока не доводилось, а перчатки он уже когда-то оценил – они по-прежнему лежат у него в шкафу.       Своеобразная дань памяти ушедшим дням.       – А что в коробке? – переводит тему.       – Подарки, – легко и просто отвечает Ульрих, и вовремя подавшись вперёд, успевает подхватить ношу, когда Юрген внезапно выпускает её из рук.       – Что-то не так?       Ульрих отставляет коробку в сторону и удивлённо смотрит на Юргена. Тот в ответ тоже смотрит на него и внезапно понимает, что никогда прежде не видел его именно таким. Без этих нескончаемых пиджаков, накрахмаленных рубашек, вечных запонок и начищенных ботинок или, на крайний случай, невероятной серьёзности, отражённой в глазах. Даже, когда они сидели у него на кухне, поедая пиццу. Даже, когда они вместе выгуливали Рекса. Даже, когда ему самому довелось жить у Ульриха в доме. Юрген никогда не видел Ульриха таким удивительно домашним и... родным.       Он хочет сказать, что всё в порядке, просто так получилось, что косорукий немного, но внезапно увиливание от ответа кажется ему нелепым. Юрген начинает говорить и признаётся во всём. В том, что не думал о положительном ответе, и о сомнениях, что кому-то будет нужен в праздник, рассказывает о родителях, передавая свои воспоминания, которыми никогда и ни с кем не делился, Ульриху. Они стоят в прихожей, никуда не двигаясь с места, а слова непрерывным потоком создают историю жизни Юргена, его персональную картину праздника, бесконечные ассоциации и понимание, насколько же он отгородился от мира, несмотря на то, что ведёт активную общественную деятельность.       – Мне ты нужен хоть в праздники, хоть в будни. Мне, – произносит Ульрих, собираясь поцеловать Юргена в макушку, но вместо этого губы касаются ткани колпака.       Ульрих не добавляет ещё пары предложений, но Юрген и сам в состоянии понять, что именно осталось невысказанным.       Когда же ты перестанешь убегать? Когда сможешь сломать все те стены, которыми от меня отгораживаешься?       Он хотел бы ответить, что уже на пути к этому, но снова предпочитает промолчать. Ему сложно. Нереально сложно отпустить чувства на свободу, особенно после того, как единственной ассоциацией к ним остался смех, советы выбросить глупость из головы и перестать унижаться. Особенно после того, как решил, что всё это преходящее, и однажды обязательно исчезает.       Ульрих такой невозможно понимающий, такой чуткий, что иногда Юргену действительно страшно. Ульрих всех людей так читает? Или же только его?       В это сложно поверить, но реальность неоднократно подкидывает доказательства. Ульрих знает, когда нужно что-то сказать, когда промолчать, а когда повысить голос, не переходя на истерику и откровенный ор вкупе со швырянием предметами, но давая прочувствовать всю серьёзность намерений.       После спонтанных откровений они всё-таки перемещаются в гостиную. Ульрих смотрит по сторонам. Ёлки, естественно, нет. Есть только жалкие попытки украсить нелюбимое помещение. И только в присутствии Ульриха Юрген видит, насколько всё получилось убого. Криво, неаккуратно, на скорую руку – лишь бы было.       Чтобы замаскировать неловкость, он принимается распаковывать подарки, привезённые Ульрихом. Несложно догадаться, что все они от многочисленных родственников. Среди прочего обнаруживается свитер, схожий с тем, что на Ульрихе, но не бордового, а тёмно-зелёного цвета. Юрген ловит себя на мысли, что ему пойдёт. С рыжими волосами, говорят, вещи такого цвета отлично смотрятся. Свитер мягкий и совсем не колючий, приятный на ощупь. И Юрген знает, что обязательно будет его носить.       В коробке много разнообразных милых мелочей от незнакомых Юргену людей, способных растрогать хотя бы фактом наличия внимания к его персоне. Но окончательно добивают детские рисунки, от той самой племянницы Ульриха, обожающей собак. Он бы подумал, что рисунки подарены дяде, но в углу листа детской рукой выведено его имя, и тут уже сложно заподозрить подвох. Рисует девочка не то, чтобы отлично, откровенно плохо, но Юрген испытывает острую потребность поместить творения в рамку и повесить на стену, потому что именно эти рисунки оживят его дом так, как не способны оживить и километры разнообразного цветного инея.       Первый за десять лет не одинокий рождественский ужин.       Рекс, конечно, тоже пытался составить компанию, но с ним общение получалось односторонним. Он не имел возможности дать ответ, чтобы хоть как-то разбавить тишину. Он просто смотрел и слушал.       Сейчас Юргену отчаянно хочется слышать человеческую речь, чтобы не сойти с ума от острого наплыва воспоминаний родом из детства, когда он ещё верил в реальность чудес и писал письма с просьбами, надеясь на исполнение желаний.       Когда он сжимал в ладонях рукава курток матери и отца, идя по улицам и действительно ощущая атмосферу праздника, а в рюкзаке за спиной болтались коньки – личная гордость, датированная теми временами.       Несмотря на то, что на Рождество принято готовить немалое количество блюд, стол Юргена не может похвастать большим разнообразием. И Юрген смотрит на всё это со скепсисом. Всё те же причины. Он не рассчитывал на компанию, и порции не особенно большие – одному много не съесть. Он раскладывает картофельный салат и запечённого карпа по тарелкам и идёт в гостиную. В кухне ещё немного отдаёт гарью после неудачного эксперимента с печеньем, а потому Юрген решает перенести ужин отсюда в более подходящее помещение.       Ульрих находит несколько чуть оплавленных свечей, оставшихся после прошлогодних посиделок с Рексом, расставляет их на столе и зажигает. Верхний свет гаснет, атмосфера кажется чуть более необычной, и это уже удивительно, потому что Юрген никогда ничего подобного не замечал.       Они допивают глинтвейн и пробуют уже затвердевших пряничных человечков. Юрген снова отгрызает им головы, и Ульрих не упускает возможности поиронизировать на этот счёт, вынося определённый приговор:       – Ты страшный человек.       – На себя посмотри, – фыркает Юрген, откладывая в сторону ложку.       Ему наконец удалось попробовать обещанный вишнёвый джем, и это действительно потрясающе на вкус.       Несколько секунд, и они смеются, синхронно, но совсем не натянуто.       Разговор, начатый в прихожей, продолжается. Они снова говорят о детстве, теперь уже не только Юргена, но и Ульриха. Иногда Юргену кажется, что за десять лет общения он успел выучить герра Штайна наизусть, но сейчас он видит его совсем другим, нетипичным, непривычным, но от того не менее любимым.       Его сегодняшний Ульрих – это не циничная акула бизнеса, готовая перегрызать глотки и лезть под пули ради удержания влияния. Его сегодняшний Ульрих от этого образа очень далёк, и это безумно неожиданно.       Они говорят так, словно провели несколько лет в молчании, и никак не могут наговориться. Они столько друг другу не рассказали и за десяток лет знакомства, и за несколько месяцев отношений. Чем больше говорят, тем крепче становится мост, по которому они идут навстречу, и Юрген ловит себя на мысли, что не боится подходить ещё ближе. Каждый новый шаг увереннее предыдущего.       Когда со стола исчезают тарелки, Юргена посещает идея относительно досуга.       – А давай сыграем в покер?       – На что?       – Как обычно, на желания.       Ульрих смеётся, вспоминая ту самую игру. И, разумеется, отвечает согласием.       Они снова не играют на деньги. Во всяком случае, не на реальные, предпочитая им те, что взяты из «Монополии». Как всегда, в крови играет азарт, а вот боязни проиграть не наблюдается. Ни у одного из игроков. Они ожесточённо борются за первенство, поднимая ставки, теряя всё и начиная с нуля. Юрген кусает губы, делая вид, будто отчаянно нервничает, Ульрих смотрит на него с подозрением, прищуривая изредка глаза, словно видит этот обман и с завидным постоянством избегает расставленных ловушек.       Стоит признать: в карточных играх Юргену не везёт. Он снова проигрывает, но теперь уже, на самом деле, а не из-за шулерских штучек. Карта не та пошла. А под конец игры Ульрих его блеф раскусил, хотя несколько раз – в процессе – действительно повёлся и оказывался в проигрыше.       Юрген не представляет, чего может пожелать в этот вечер Ульрих. Потому с нетерпением ожидает оглашения результата.       Ульрих поднимается из-за стола и протягивает ему руку, как будто приглашая на танец. Юрген вскидывает бровь.       – Серьёзно?       – Да. Давай потанцуем.       – В тишине?       – Можешь выбрать песню на свой вкус.       Юрген не утруждает себя выбором, оставляя право рандому. В его телефоне стоит случайный порядок воспроизведения, и он просто нажимает на воспроизведение. Он думает, что под «Калифорнию» танец получится невероятно чувственным, а под «Боль души» – символичным, словно откат на несколько лет назад, когда они бродили вместе по заснеженному парку.       Ни то, ни другое. Выпадает нечто третье. Не менее символичное.       Vertigo.       Головокружение.       Музыка окутывает Юргена со всех сторон. Такая до невозможности тревожная и не слишком подходящая тем целям, под которые они пытаются её подстроить.       Он редко танцует, практически никогда, а потому сейчас не представляет, что и как будет делать. Однако стоит оказаться рядом с Ульрихом, и он не думает больше ни о чём, кроме того, что их разделяет ничтожно малое расстояние.       У него действительно кружится голова, и в этот момент он позволяет себе откинуться на заботливо подставленную руку Ульриха, чувствуя, как с волос соскальзывает порядком поднадоевший колпак.       Юрген не суеверный, но сейчас он загадывает для самого себя странные условия.       Если Ульрих его удержит, всё у них сложится.       Если отпустит и позволит упасть, пережив это головокружение, то и отношения тоже разобьются, будто стакан, сбитый со столешницы.       Ульрих держит, пристально смотрит в глаза, и так проходит несколько томительных минут. А потом дёргает резко, заставляет выпрямиться в полный рост, закидывает руку себе на плечо и прижимает Юргена ближе.        «Я понял, что никуда её не отпущу в тот момент, когда она посмотрела на меня после танца».       Пример родителей не очень-то его вдохновляет, точнее, не вдохновляет вообще. Но Юрген слышит эту фразу сейчас так отчётливо, словно отец стоит у него за спиной и снова рассказывает историю своего брака.       Иногда Фридрих всё-таки предавался воспоминаниям и вспоминал о матери не только, как о русской сучке, испортившей ему жизнь, но и как о женщине, которую безумно любил.       Для перевода мыслей в такое направление ему следовало крепко выпить и сделать это неоднократно.       Юрген не пьян нисколько – глинтвейн, и тот безалкогольный. Но мысли в его голове мелькают схожие. Он чувствует то, что чувствовал отец. Он тоже понимает, что не хочет отпускать от себя Ульриха, в любом случае.       При любом раскладе.       Он слабо представляет, что последовало за танцем у родителей. Кажется, они просто разошлись в разные стороны, обменявшись номерами телефонов. Однако он точно знает, во что выльется танец в его жизни.       Не тратя времени на длительные размышления, он обнимает Ульриха обеими руками и целует, закрывая глаза, полностью отдаваясь процессу. Позволяя делать с собой всё и даже больше...       Засыпая, он приходит к выводу, что, наверное, не стоит и дальше хранить молчание. Впервые после отказа Вернера, сопровождающегося теми самыми насмешками и собственным запредельным унижением, он решается произнести эти три странных и непривычных слова. Собирается с силами и произносит. Получается смазано и приглушённо, но лучше так, чем совсем никак.       Юрген окончательно приходит к выводу, что не умеет говорить о чувствах, не умеет нормально говорить простейшее «Я люблю тебя». Мысленно он сказал бы это на всех языках, которые ему известны, он бы забросал Ульриха этими признаниями, но в реальности его хватает лишь на такое, не вымученное вроде бы, но далеко не цветистое высказывание.       Окончательно он прощается с реальностью под аккомпанемент ответного признания. Только Ульрих, в отличие от него, нисколько не боится об этом говорить. Голос его звучит гораздо громче и увереннее.       Поспать с утра дольше обычного у Юргена не получается. Ульрих будит его и напоминает о подарке, точнее, о том, что они должны поехать и выбрать прямо сейчас и никак иначе. Юрген хмурится и смотрит на него с подозрением, но всё равно поднимается и плетётся в ванную, чтобы избавиться под прохладным душем от остатков сонливости.       Он быстро приводит себя в порядок и вскоре уже готов ехать, куда угодно. Не колеблясь ни секунды, он надевает подаренный свитер и только сильнее убеждается: в полку любимых вещей прибыло. Немного великоват, но это даже плюс, а не минус. В остальном – вещь замечательная, и Юрген всерьёз ощущает свою причастность к этой семье, пусть знаком с ними только заочно. Но Ульрих обещал исправить это досадное недоразумение в самое ближайшее время.       Ульрих собирается дольше, и за это время Юрген успевает проверить по интернету прогноз погоды в Берлине.       Бедная сакура.       Из плюсовой температуры они плавно съезжают в минус. Синоптики обещают после наступления нового года небольшой снег. Воздух уже сейчас морозный, а это значит, что зима вступает в свои права. С опозданием, но всё-таки вступает.       Когда Юрген собирается сесть в машину, Ульрих неожиданно его останавливает, чтобы... завязать глаза.       – А вот это уже подозрительно, – резюмирует Юрген. – Что ты задумал?       – Ничего. Просто не хочу, чтобы ты всё понял сразу.       – Интригуешь?       – Не люблю испорченные сюрпризы.       С завязанными глазами Юрген чувствует себя странно. Именно странно. Ему не страшно, и паника не бьёт все рекорды.       Он перебирает в голове варианты, куда его могут в таком виде привезти, но в ходе размышлений запутывается сильнее, после чего бросает обречённое дело.       Когда они приезжают, Ульрих всё ещё запрещает Юргену снимать повязку с глаз. Он помогает ему выйти из машины, и вместе они проходят определённое расстояние от машины и до...       До чего, собственно?       Ульрих снимает повязку. Юрген жмурится, пытаясь привыкнуть к яркому свету, к тому, что снова получил возможность видеть. Распахнув глаза, он видит, что стоит у ворот приюта для животных.       Если бы он не знал, что Ульрих лишён умения читать мысли, сейчас бы уверял всех в правдивости обратного утверждения. Потому что последние три недели он только и думает о том, что пора пустить в свою жизнь нового питомца, но решиться на совершение этого шага у него никак не получалось. В одиночестве он бы туда не сунулся, а с сопровождением – запросто.       Выбрать животное оказывается не так легко, как казалось на первый взгляд. Юрген вспоминает Рекса, который бросился под колёса его машины, смотрит на других зверей и никак не может определиться с выбором, который, к слову, огромен.       Этот приют считается крупнейшим в Западной Европе, и на постоянной основе здесь обитают около тысячи хвостатых, усатых и пернатых жителей.       Во время прогулки по территории приюта приоритеты вполне могут измениться. Пришёл за птичкой, а уходишь с двумя кошками – вполне реальная практика. Однако Юрген точно знает, что ему нужна собака. Только не овчарка, чтобы не бередить недавно затянувшиеся раны.       В приюте нет животных, похожих на Рекса. Все ухоженные, чистые, а многих даже интеллигентными можно назвать. Кто-то игнорирует посетителей, кто-то лает, стараясь привлечь внимание.       Юргену кажется, что он вообще никогда не выберет себе зверя, потому что остановиться на одном, когда вокруг их сотни – нереально сложно.       Ему нужен особенный пёс.       В первый раз он проходит мимо этой собачьей квартиры, не замечая её обитателя, и оборачивается только в тот момент, когда слышит скрежет когтей и скулёж, которого не наблюдалось прежде.       Юрген притормаживает, оборачивается и возвращается.       Собака беспородная, смесь бульдога с носорогом, как иногда говорила мать, пытаясь описать нечто, не поддающееся общепринятым сравнениям. Вот этот пёс именно такой. Он не похож ни на одну из известных Юргену пород – дворовых кровей там намешано на десятки поколений вперёд. Но он такой активный, что невозможно не вспомнить о Рексе. А ещё он нестерпимо рыжий, и Юргену кажется, что он только что нашёл свою копию, заключённую в собачью шкуру.       – Подружимся с тобой, приятель? – спрашивает Юрген.       Пёс становится на задние лапы и прислоняется передними к двери. Юрген наблюдает за ним, сидя на корточках, и готов биться об заклад, что не будь между ними перегородки, сейчас бы ему облизали лицо, как в былое время.       – Подружитесь, – произносит Ульрих, положив ладонь Юргену на плечо и наклонившись, чтобы оценить его выбор.       После чего сдавленно смеётся, пытается замаскировать этот смех кашлем, но Юрген всё равно смотрит на него с подозрением, хотя, спрашивать о чём-то не рискует.       Всё решено, и он отправляется заполнять анкету на удомашнивание, зная, что без питомца домой не вернётся.       Пёс его довольно молодой. Всего три года. В приюте оказался несколько недель назад. К супругам, у которых жил, переехали родители мужа. У матери аллергия на собачью шерсть.       Юрген слушает эту историю и подсознательно сопоставляет даты. Не иначе, как рука судьбы, и пёс ждал именно его.       Это забавно. Юргену хочется верить, что чудеса действительно случаются.       Рыжий подарок стоит около двухсот тридцати евро, но для Юргена он бесценен.       Пока они идут к машине, пёс ведёт себя прилично, ни разу не пытается подать голос или хоть как-то продемонстрировать отсутствие манер. Он идёт, гордо вскинув морду, величественно переставляя длинные сильные лапы – настоящий собачий король, хотя рыжий больше ассоциируется не с особами королевской крови, а с разгильдяями и разбойниками.       Стоит только выбраться на стоянку, как пса прорывает. Он начинает заливисто лаять, и Ульрих качает головой.       – Что с ним?       – Скоро поймёшь.       – Только не говори, что решил взять кошку, – хмыкает Юрген.       – Нет, не кошку.       Юргену немного нужно, чтобы потерять дар речи, но сейчас он получает удивления по максимуму, потому что на заднем сидении машины царственно сидит не кто-нибудь, а ещё одна собака. Чёрный, практически угольный доберман. По виду тоже совсем не старый, но повидавший в жизни больше, чем новый питомец Юргена. Хотя бы потому, что побывал не в одной драке, на память о которой у него осталось несколько шрамов.       Теперь причина смеха Ульриха ясна, но Юрген всё равно поворачивается к нему, без слов прося подтверждения.       – Стоило только увидеть его, – разводит руками Ульрих. – И сомнений не осталось. Я сразу понял, что обязан взять его к себе домой, потому что таких совпадений не бывает.       – Не бывает, – эхом повторяет Юрген.       И ещё несколько раз произносит эти слова про себя.       Не бывает, не бывает, не бывает.       Но сейчас он видит подтверждение обратному утверждению. Он нередко слышал, что собаки похожи на своих хозяев, однако никогда не думал, что настолько.       У них со своими питомцами практически стопроцентное совпадение.       И что это вообще такое, если не знак со стороны судьбы?       Его приобретение продолжает заливаться лаем, в то время как новый питомец Ульриха молчит и с ленивой надменностью наблюдает за этими нелепыми попытками. В конце концов, ему надоедает столь неуёмное желание привлечь внимание к собственной персоне. Он подбирается к краю сиденья, несколько секунд пристально смотрит на разоряющееся рыжее чудовище с характером, а потом кладёт лапу ему на голову. Не стремительно, а всё с той же медлительностью и элегантностью.       Второй пёс затыкается, сводя глаза в районе переносицы, чтобы внимательно рассмотреть, кто посмел и что происходит.       Они оба обученные, знают команды, потому успокоить их довольно просто. Но там и успокаивать не надо. У чудовища шок, оно сидит в потрясении, в то время как доберман его внимательно рассматривает.       И Юрген вспоминает сцену в ресторане, свои показательные вопли для привлечения внимания, которые действительно не остались незамеченными. Смотрит и понимает, что его тянет одновременно засмеяться и заплакать, но уже не от страданий, а от счастья.       Эта первая в его истории зима, которая не отбирает, а дарит подарки. Это первое в его жизни Рождество, после отъезда матери и смерти отца, когда он чувствует себя счастливым, а мечты исполняются. Когда он не позиционирует себя закоренелым одиночкой, мировоззрение которого не исправит ничто, но зато чётко понимает, что у него действительно есть семья, а не подобие её, которое рассыпается, стоит только удалиться журналистам.       Они проводят вместе весь день, и всё это время Юргена не покидает ощущение, что он никогда не был счастливее, даже с родителями.       Когда машина подъезжает к дому, он бросает мимолётный взгляд в зеркало заднего вида.       Собаки, вымотанные длительной прогулкой по лесу, спят, мирно сосуществуя на одной территории.       Кажется, они умудрились всего лишь за день подружиться и найти общий – свой особенный, собачий – язык.       Ульрих следит за направлением взгляда и улыбается. Ему собачья идиллия тоже приходится по вкусу.       – Даже жаль их будить, – произносит.       Юрген согласно кивает.       Он вспоминает этот день, по несколько раз возвращаясь в мыслях к каждому отдельному событию, перебирает их с трепетом, как жемчужины, нанизанные на шёлковую нить.       – И жаль, что приходится расставаться, – добавляет, посмотрев на Ульриха.       – Это совсем не обязательное условие. Ты знаешь.       Юрген понимает, какие слова сейчас последуют.       Они уже несколько раз обсуждали этот вопрос. И несколько раз он не давал определённого ответа, уходя от принятия окончательного решения.       Сейчас всё совсем иначе.       Это ощущает он.       Это ощущает Ульрих.       Всего один вечер и один день переламывают его упорство, которое ничего хорошего не приносило. В данном конкретном случае.       Юрген пристально смотрит на Ульриха, ловя ответный взгляд. Ульрих ещё не озвучил то, что собирается сказать, но Юрген знает наверняка: когда ему предложат переехать в Далем, он не станет колебаться, произнеся то, что давно собирался сказать, но никак не решался.       Разумеется, он скажет «да».       Иначе и быть не может.