never know why it's coming down

Он обнимает его со спины, притягивая ближе, будто пытается укрыть от всего мира. Амаймона бьет мелкая дрожь, что не укрывается от старшего брата, тот пытается забрать это, успокоить. Кончики пальцев онемели, казалось, пройдет несколько томительных минут, прежде чем застынет все тело. Оно уже не слушается, сделать одно движение — и то великий подвиг. А становится все холоднее. — Тише, ты можешь успокоиться, — несвойственно мягким тоном произносит Мефисто, прижимая брата сильнее. Обхватывает своими, обтянутыми кожаными перчатками, руками его, совершенно холодные. Мертвые. Амаймон мог бы соврать, что в этот момент почувствовал легкое жжение у кончиков пальцев, но не станет. Это ложь. И ничего не прекращается. Он пытается что-то сказать, ответить, но слова застревают в горле, а губы предательски не двигаются. Добралось. Мефисто наклоняется к нему сам, чувствуя, как дрожь усиливается, и прикасается своими губами к его. Язык скользит по сухим, обветренным губам, но не проходит дальше: челюсть сведена, а разомкнуть ее нет сил. Зажимает нижнюю губу, обсасывая кончиком языка, и двигается дальше, оставляя влажный след. Никакой реакции. Слишком поздно. В глазах собирается влага: от бессилия хочется кричать, крушить, убегать, но ничего из этого он сделать не в силах. Единственное, что он может, позволить набравшимся в уголке глаз прозрачным каплям покатиться по щекам. Безмолвная истерика... Спаси меня. — Эй, мы найдем выход, слышишь? Обещаю, — твердит ему Мефисто, зарываясь носом в зеленые волосы брата. Он не может его покинуть, просто не смеет. Но отпустить... Это то, что выше его сил. И он не справляется. Боль уже затаилась металлическим шаром внутри, готовая начать разрастаться, преобразовываться. Она бы сформировалась в полноценный скелет, обхватив каждую косточку, и заменяя собой. Стала бы неотъемлемой частью жизни. Стала бы смыслом жизни. Если бы только Амаймон не пошел туда, если бы не открыл дверь, сдерживающую монстра... Если бы монстр не стал им, все было бы совершенно иначе. Но это же он, Амаймон, какие тут счастливые финалы. Только страдания, только боль. — Не смей уходить, слышишь? Голос предательски надламывается, и дрожь в голосе почти сошлась с дрожью в теле, но Мефисто честно пытается быть сильным. Хотя бы ради брата. Ради себя... Только бы не сломаться раньше времени. Потерпеть. Это пройдет. Из горла вырывается крик, когда Мефисто заглядывает в глаза брата. Там он не находит ничего. Опустошены, мертвы. Его просто... нет? Ушел. — Нет-нет-нет, — бормочет он, бережно перекладывая брата на диван. Прикладывает тыльную сторону руки к щеке Амаймона, и не чувствует ничего, кроме всепоглощающего холода. Все тело кажется опустошенным, заброшенным. И нет в мире никакой силы, исправить содеянное. Ты знал? Холод убивает. Пальцы путаются в волосах, тянут за прядь, пытаясь вырвать. Он плавно оседает на пол, сгибается под обрушивающийся тяжестью, не в силах вынести всепоглощающей боли. Бездна уже здесь, она смотрит, пробегаясь темными глазами по представляемому зрелищу, и надменно усмехается, утверждая, что это не предел. А куда хуже? Кости ломит, разламываются с треском на части; внутри все сжимается, покрывается инеем, ничто не пытается остановиться. Чувство все усиливается (или наоборот, убавляется), горло сжимается, а слова... Слова превращаются в вой, это все, на что он способен. Хочется проваливаться дальше, падать, как у себя в голове, как-то заглушить эту невыносимую боль, что терзает на части... Что царапает стенки грудной клетки, оставляя кровоточащие раны, что разрывает сердце на части, заставляя истекать кровью, но рану зашить не получается — слишком глубоко. Ногти впиваются в кожу, проходятся линиями вдоль, пытаясь высвободить боль изнутри. Но все, что получается, разрезать только первую ткань. Не до крови, но с красными следами. Царапает шею, пытаясь перерезать глотку, высвободить кровь с хрипами, все тщетно. Сил не остается даже на это. Так что он просто сидит и смотрит в пустоту. ...А Амаймон перестал дышать, только где-то внутри содрогается в беззвучных рыданиях, безуспешно пытаясь выбраться. И затаивается, когда слышит тяжелое дыхание сзади. Он здесь. Слезы все еще продолжают стекать, ему кажется, слышит, как те разбиваются о пустоту. Чужое дыхание щекочет шею, но повернуться он не в силах, страшно. Голова кружится, заставляя ноги подогнуться, но Амаймон знает, что падать нельзя. Ведь пути назад не будет. А монстр ждет. Он чувствует, как чьи-то ногти (больше, чем у него) проходятся по шее вниз, до спины, и это вызывает волну мурашек. В полном бессилии, загнан в угол, как какая-то жертва... Черт. — Ты хочешь меня увидеть... Повернись. Амаймон не слушает, закрывает глаза и представляет, что все это сон. Что он не открывал врата, не освобождал духа, старше, чем Ад. Что он все еще в Ассии с братом. Иллюзия рушится в тот момент, когда чья—та холодная рука касается локтя. Нет, не чья—та. Его. — Повернись, — более требовательно повторяет низкий голос, больше Амаймон сопротивляться не смеет. Медленно оборачивается, боясь взглянуть на того, кто сзади, и раскрывает глаза. Это становится странным в тот момент, когда парень, стоящий перед ним, с темно-пронзительными глазами и искаженной ухмылкой на губах, преображается в копию Амаймона. Отличить от оригинала нереально: те же черты, волосы, одежда. Вот только взгляд не флегматичный, а пустой. Мертвый. Чуть смещенные вниз брови и холодная ухмылка. От одного взгляда бросает в дрожь, нет, это не может быть правдой. Демоны могут принимать облик животных, но людей, полную копию людей... Это страшнее, чем Демон. — Удивлен? В его глазах можно разглядеть усмешку, самодовольство, тот явно рад произведенному эффекту. Загнанный взгляд жертвы его любимое зрелище. — Теперь тебя нет, — произнесенные слова заставляют Амаймона подогнуть колени. Слышать это от кого-либо странно, жутко. Кто-то может заменить, стать оригиналом. Кто-то уже им стал. — Нет, — выдавливает он из себя, делая шаг назад. Не посмеет, не сможет. — Нет, — повторяет тот голосом Амаймона. Забрал и голос. Забрал все. На секунду Амаймон даже сомневается: а может, он всего лишь копия? Он нереален. А потом выкидывает мысль из головы, нет, нельзя позволить себе сдастся. Он победит, он выйдет, сможет... Сможет — что? — Не играй с тьмой, — говорит Дух, и в голосе его мерещится жалость. — Она имеет свойство забирать.