Мажорная лапка

Тело стонало и пело. Это было до того странно и непривычно, что я даже затруднился вспомнить, когда в последний раз так уставал от секса - до сладкой истомы и ломоты в каждой жилке. Чёрт! Что же Мишка со мной сделал? Я осознал, что вольготно валяюсь на пушистом мягком ковре в объятиях сурового директора-дворника, а на дворе вторая половина странного затянувшегося дня, полного ярких нервных впечатлений. Он когда-нибудь закончится? Или пусть уж не кончается... Встреча в клубе, а затем странный спонтанный секс - как это привычно и пошло. Но было здорово! Надо обязательно повторить при случае. Я резко сел, вырвавшись из рук Михаила, и охнул от боли пониже поясницы. Надо же так голову потерять - все привычки и знания о безопасности и бережном отношении к партнёру испарились из нас обоих. Вспомнив, как трахал партнёра гелевым дилдо (особенно мишкины животные стоны), я покраснел и ринулся собирать свои вещи, раскиданные по всему залу немаленькой квартиры. Почти в ту же минуту сильные руки схватили меня в кольцо, и горячее дыхание Мишки обожгло ухо: - Поздняк метаться, ты попался! Я извернулся в его лапах, упёрся ладонями в твёрдую грудь и с прищуром спросил: - И как? Попа не болит? - Хочу ещё, - в глазах Мишки плясали бесенята. - Только на этот раз тебя, а не дурную штуковину. Ты его хоть от пыли-то протёр прежде, чем использовать? - Не помню, - растерянно ответил я. - А тебе ли не пофиг? Похоже, ты долго ни с кем не был. У тебя там всё паутиной заросло, так проталкивать пришлось. - Это ты к тому, что зараза к заразе не пристаёт? - брови Михаила изобразили танец в стиле "вамп-завлекух". - Желтоглазик, а ты не оборзел? - От борзого слышу, - отозвался я, оттолкнул его и всё-таки натянул трусы, беззастенчиво оттопырив всё, что можно. - Какой же ты... - тихонько выдал Мишка. - Мажор? - уточнил я, чувствуя внутри раздражение одновременно с желанием прикоснуться к его лицу. - Кажется, пора заканчивать с этим всем, - как-то отстранённо сказал Михаил, сгрёб с дивана свою одежду и добавил: - Я первый в душ. - Заканчивать? - не понял я. - Мы оба этого хотели с самого начала, - спокойно сказал Миша. - А теперь всё, не правда ли? Он словно закаменел, я же почувствовал себя в ледяной проруби. О чём он говорит? Переспали? Да, есть такое дело. Если верить ему, так даже два раза. Вот значит как? Все эти игры, пикировки, ревность и прочие радости знакомства плавно перетекли в финал, до безумия знакомый и такой простой. Всё, значит. С трудом заставив шевелиться губы, я с кривой усмешкой сказал: - Всё, так всё. Правда, не правда, кому какая разница? - Твоя даёшь, моя дразница, - улыбка у Миши получилась отвратительная, словно он в какую-то гадость наступил. От этого стало особенно тоскливо и обидно. Хлопнула дверь ванной комнаты. Я неровными движениями закончил одеваться, вышел в прихожую и прислушался. Из ванной доносился шум льющейся воды, в который вплетались какие-то неровные звуки, то ли стук, то ли мокрый хрип. Какого чёрта он себе позволяет! Дрочит там, что ли? Я ему не игрушка, чтобы вот так вот - оторви и выбрось! Я же видел, что не чужой ему! Вот сейчас всё и выскажу, а потом уйду к чёртовой матери. Напрягшись в ожидании сопротивления шпингалета, я рванул дверь и чуть не упал - она не была заперта. Да, душ шумел, выплескивая тугие нити воды внутри кабины, а вот Михаил... Он не мылся. Свернувшись напряжённым клубком, он лежал на дне кабины и размеренно бился головой об акриловое покрытие. И что-то шептал сам себе. От этого зрелища во мне всё оборвалось. Я раздвинул пластиковые створки, подхватил парня подмышки и выволок на пол ванной, устеленный зелёным ковриком. Мишка и не подумал сопротивляться или прекращать истерику. Пришлось влепить парочку пощёчин. Его взгляд стал осмысленным, губы скривились и выдавили: - Ты ещё здесь? Уходи. Всё равно же уйдёшь. - Ты с ума сошёл?! - не выдержал я и хорошенько тряхнул его за плечи, заставив усесться. - Я же вижу, ты хочешь уйти, - тихо сказал Мишка. - Так уходи быстрее. Чтобы я тебя больше не видел. - Кажется, это ты хочешь, чтобы я ушёл, - почти ласково ответил я,а затем прижал его мокрую голову к себе. - Дурень с метлой! Редкостный идиот. - Прости, - он начал успокаиваться, вновь отстранился и поднялся, не смущаясь наготы. - И что дальше? - я поднялся следом. - Разойдёмся, конечно, - он пожал плечами. - Прости за эту сцену. Меньше всего мне надо, чтобы ты видел меня в таком состоянии. Но раз уж увидел, пообещай, что сохранишь в себе. - Сам сохранишь во мне, - я улыбнулся, отбросил малейшие сомнения. Ещё несколько минут назад колебался, взвешивал, перебирал в голове варианты, а тут вон как получилось. - Ты правильно сказал. Пора заканчивать. Мы как-то не правильно начали знакомство. Мишка хмуро уставился на меня. Я же протянул ему раскрытую ладонь и представился: - Вениамин, мажор, можно Веник. Его глаза расширились. Миша сглотнул и несколько скованно протянул руку в ответ: - Михаил, дворник, можно директор. Ой, блядь... Просто Миша. - Так тебя можно называть "блядь"? - изобразил я удовольствие. - Ща в глаз врежу! - карие глаза Мишки вспыхнули. Он буквально влепился в меня и зашептал куда-то в сторону: - Я не должен этого делать, но рядом с тобой словно теряю остатки разума. Думал, игра, то да сё, поставлю на место мажорика. Как ты сумел так незаметно влезть ко мне в душу? Все эти байки о гейской любви, они же просто плаксивое нытьё манерных пидарков, скачущих из постели в постель ради удовольствия. Они так оправдывают свою слабость к большим членам. И чтобы их было побольше разных. Я этого наелся по самое "нехочу". Уже два года ни с кем не заводил отношений, не видел смысла трепать нервы. А тут ты... - А тут я, - тихо пробормотал в ответ офигевший Веник в моём лице. - У вас тут совсем всё запущено, я смотрю. Прости меня, Мишка. Я начал наше знакомство по-хамски из-за растерянности, наверное. Не смог придумать ничего другого, чтобы увидеть какую-нибудь яркую эмоцию на твоём лице. Правда, сначала я увидел твою задницу в той робе. Впечатление необъятности прямо ого-го... Мы тихонько заржали, словно оба боялись спугнуть странное тепло этой минуты.Так и простояли несколько мгновений, словно одно глупое существо. Миша прижался ко мне ещё плотнее и заговорил: - Я сорвался из-за себя, тебя, этой страны с её законами. Из-за того, что ты сейчас уйдёшь. Ведь имеешь право. И я не смогу тебя удержать. Ты как страшный наркотик - подсел на тебя с первого раза. - Таких комплиментов мне ещё не говорили, - деланно озадачился я, а внутри всё заалело от смущения и желания впиться в эти сухие губы, чтобы их обладатель замолчал, высказывая всё жаждой обладания. Я хотел его, жадно хотел быть в нём, ощутить в себе, стать одним целым. - Что ты со мной сделал! Я же не смогу уйти, твою мать! Так и сдохну на пороге, врастая в пол... Лишь бы быть рядом. Разве так бывает? Чтобы в одно мгновение ты понял: вот он, тот человек, без которого твоё дыхание будет ущербным. Тот человек, рядом с которым твоё сердце безумеет и ведёт себя горным потоком - то несётся, то стелется, то бурлит, то ласково шепчет... Тот человек, без которого твоя жизнь просто посереет и поблекнет. Пусть всё это окажется ненадолго, на неделю, на месяц, на год... но испытать такое хочет каждый, что бы он или она не говорили. Мишка, Мишка, ты мой мокрый ангел. Пусть все эти Англии, дяди, Лерои и мамы растворятся на горизонте событий. Что мне до них? Я покатал на языке всем знакомые слова. Как легко говорил их до этого мгновения, и как вязко застряли они в горле сейчас. Я испуганно вжался в мишкино тело. На всё плевать, на то, что мокро, на то, что он голый, а я одетый, на шум душа, на эти мысли. Сердце так и не могло пока поверить, что МОЖНО. Можно нежиться, трепетать, скакать от радости, умиляться от счастья. Чёрт возьми, даже пылать от злости - тоже МОЖНО. Без страха, что развернётся и уйдёт окончательно и бесповоротно. Я решительно разорвал наши объятия, ухватил Мишку за плечи и хорошенько тряханул: - Засранец с лопатой! Буду звать тебя музыкантом! - Почему? - опешил хозяин речвокзала. - Ты виртуозно играешь на чужих нервах! Мой взгляд прошёлся по его груди, животу и треугольнику тёмных волосков в паху, среди которых обиженно и скорбно висел его скукоженный от всей этой нервотрёпки член. Мишка неуверенно хмыкнул, я же присел на корточки и поцеловал поникшее сокровище, которое слегка вздрогнуло в ответ на ласку. Я кровожадно облизнулся и сказал: - Буду тебя греть! - Мне не холодно, - отозвался Мишка сверху. - Это не тебе, - проворчал я, - это ему. Здорово! От этих слов мишкин член начал оживать и наливаться силой, увеличиваясь в размерах. Значит, надо ему помочь сделать это побыстрее. Язык скользнул под головку, укрытую крайней плотью, и жадно втянул детородный орган Мишки ко мне в рот. Это ещё больше придало оному сил... Не стоит поворачиваться задом к богатырю, поняла однажды избушка, убегая на дрожащих курьих лапах от очередного воина с кожаным мечом наперевес и держась за задницу! От этой маниакальной мысли я засмеялся, уткнувшись носом в грудь Михаила. Мы опять переспали. Начали в ванной, переползли в зал, потом ещё куда-то... Как кролики, честное слово! И мне это с каждой минутой нравилось всё больше. Отфыркавшись, я приподнялся над своим директором и прошептал ему в губы: - Ты умеешь дышать? - Если тобой, то никакого дыхания не хватит, - проворчал он. - Я хотел тебя попросить не звать меня мажором, - я с улыбкой уставился в его красивые глаза. - Но сейчас... - Ты лапка, - выдал он. - Что? - я даже слегка охренел от такого заявления. - Понимаешь, некоторые люди носят с собой кроличью лапку на удачу, - чуть виновато сказал Миша. - А мне уже повезло, у меня есть лапка... Моя мажорная лапка. Та, что принесла мне одного наглого заносчивого типа приятной наружности. - Кажется, понимаю, - протянул я. - Скажи, ты сможешь произнести несколько слов? - Каких? - его взгляд потяжелел, наполняясь блестящей плотной похотью. Это сопровождалось ощутимым дополнением в районе моего паха. - Которые я сейчас скажу. Мы замерли. И я выдохнул эти три тонны чистейшего безумия, облачённого в невесомые одежды хрустального звука трепещущих душ: - Я тебя люблю. Глаза Мишки расширились, он задышал часто-часто, словно придавленный обвалом. А потом торопливо, очевидно боясь как-то обидеть промедлением или задеть раздумьями, повторил: - Я тебя люблю... Люблю, мать твою! Парень, что ты со мной делаешь! - Верёвки вью, что же ещё, - довольно ответил я, купаясь в жадных ладонях дорогого человека, блуждающих по телу. Пальцы скользнули между ягодицами, коснувшись уже основательно разбитого сфинктера. Я охнул и выдал, прижимаясь к Мишкиной груди: - Извращенец! Давай, извращай меня уже! Сколько можно ждать?!