moment of magic

            Когда Люка Хеммингса прислали жить к дяде, в Ливерпуль, все говорили, что он самый неприятный ребенок, какого им когда-либо приходилось видеть. Это была правда. У него было маленькое худое лицо и маленькое худое тело. Волосы у него были цвета пшеницы, а лицо, с вечно кислым выражением, кожа бледная. Он родился в Австралии, но в шесть лет переехал в Индию, вместе с матерью.       Отец его состоял на службе у английского правительства, всегда был очень занят и часто хворал, а мать его была красавица, которая любила бывать только в гостях и веселиться в кругу веселых людей. Ей вовсе не нужен был ребенок, и, когда родился Люк, она поручила уход за ним служанке, или айэ, которой дали понять, что если она желает угодить мем-саиб*, то ребенок не должен попадаться ей на глаза.       Люк не помнил, чтобы когда-либо видел близко что-нибудь, кроме лица своей айэ или других слуг; а так как все они всегда повиновались ему и позволяли ему делать все по-своему, потому что мем-саиб могла рассердиться, если бы ее обеспокоил крик ребенка, то шести лет от роду Люк был величайшем эгоистом и тираном.       Молодая гувернантка-англичанка, которую взяли, чтобы научить Люка читать и писать, так невзлюбила его, что через три месяца отказывались от места, а когда являлись другие гувернантки, то они уходили через еще более короткое время, чем первая. И если бы Люку самому не захотелось выучиться читать и писать, то он никогда не имел бы возможности научиться даже азбуке.       В одно страшное жаркое утро — ему тогда было уже около девяти лет — он проснулся особенно злым и разозлился еще больше, когда увидел, что служанка, стоявшая возле его постели, была не айэ.       — Зачем ты пришла? — сказал он чужой женщине. — Я не позволю тебе остаться тут. Пришли мне мою айэ!       У женщины был испуганный вид, и она пробормотала, что айэ не может прийти, а когда Люк в неистовстве стал бить и толкать ее, она только испугалась еще больше и повторила, что айэ невозможно придти нему.       В это утро в самом воздухе точно носилось что-то таинственное. Ничего не делали обычным порядком, и некоторых из слуг вовсе не было видно, а те, которых Люк видел, двигались торопливо или украдкой, с бледно-серыми испуганными лицами. Но ему никто ничего не говорил, и его айэ все не являлась.       Утро проходило; скоро он остался совсем один, наконец вышел в сад и стал играть тоже один под деревом, около веранды. Он делал вид, что устраивает цветочную клумбу, и втыкал большие ярко-алые цветы в маленькие кучки земли, все больше и больше раздражаясь и бормоча себе под нос все то, что собирался сказать саиде, все те бранные слова, которыми собирался обозвать ее, когда она вернется.       — Свинья! Свинья! Свиное отродье! — говорил он, потому что назвать туземца свиньей — это самое худшее оскорбление.       Он скрежетал зубами, повторяя эту фразу, когда услышал, что на веранду вышла его мать еще с кем-то. Это был белокурый молодой человек, и оба они стояли и говорили какими-то странными тихими голосами.       Люк знал белокурого молодого человека, похожего на мальчика; он слышал, что он был очень молодым офицером, который недавно приезжал из Англии.       Мальчик глядел на них обоих, но более пристально глядел на свою мать.       Он всегда это делал, когда только представлялся случай видеть ее, потому что мем-саиб — Люк часто звал ее именно так, а не иначе — была такая высокая, стройная, красивая дама и носила прелестные наряды. У нее были волосы, как волнистый шелк, красивый маленький нос, презрительно вздернутый, и большие смеющиеся глаза. Одежда ее всегда была развевающаяся и, как выражался Люк, "полна кружев".       В это утро на ней было больше кружев, чем всегда, но глаза ее не смеялись; они были такие большие и испуганными умоляюще глядели в лицо молодого белокурого офицера.       — Неужели дело так плохо? — услышал Люк ее вопрос.       — Ужасно! — дрожащим голосом ответил офицер. — Ужасно, миссис Хеммингс! Вы должны были уехать в горы две недели тому назад.       Мем-саиб стала ломать руки.       — О, я знаю, что должна была сделать это! — воскликнула она. — Я осталась для того, чтобы пойти на этот глупый званый обед! Как я была глупа.       В эту минуту из помещения слуг раздался такой громкий вопль, что она ухватилась за руку молодого человека, а Люк задрожал с головы до ног. Вопль становился все более диким.       — Что это? — прошептала миссис Хеммингс.       — Кто-то умер, — ответил молодой офицер.— Вы не говорили, что болезнь появилась среди ваших слуг!       — Я не знала! — воскликнула мем-саиб.— О, пойдемте со мной, пойдемте!        Она повернулась и убежала в дом.        После этого наступило нечто ужасающее, и Люку стало ясно, почему это утро было такое таинственное.        Появилась холера в самой тяжелой форме, и люди умирали, как мухи. Айэ заболела ночью, и слуги вопили в своих хижинах, потому что она только что умерла. Ночью умерло еще трое слуг, а остальные ужасающе болели. Всюду царила паника, и во всех хижинах были умирающие.       На следующий день, во время тревоги и смятения, Люк спрятался в детской, и все забыли о нем. Никто не думал о нем, никому он не был нужен, и вокруг происходило нечто странное, о чем он не имел понятия.       Часы проходили, и Люк попеременно то спал, то плакал. Он знал только, что люди хворали, и слышал таинственные и пугающие его звуки.       Он прокрался в столовую, которая оказалась пустой, хотя на столе стоял недоеденный обед; стулья и тарелки имели такой вид, как будто их поспешно отодвинули в сторону, когда люди по какой-то причине внезапно поднялись из-за стола.       Люк поел фруктов и сухарей и,чувствуя сильную жажду, выпил стоявший на столе стакан вина. Оно было сладкое, но мальчик не подозревал,ч то оно очень крепкое.Его начало клонить ко сну, и он пошел обратно в детскую и опять заперся там, испуганный криками, которые доносились из хижин, и звуками торопливых шагов. вино нагнало на него такой сон, что его глаза закрылись помимо его воли; он лег на постель и точно потерял сознание.       Очень многое произошло за те долгие часы, что он спал таким тяжелым сном, и его не разбудили ни вопли, ни шум в хижинах, где что-то вносили и выносили.       Когда он проснулся,то продолжал лежать неподвижно, пристально глядя на стену. В доме была полнейшая тишина; он не помнил, чтобы когда-либо прежде в нем царила такая тишина. Он не слышал ни голосов, ни шагов и думал о том, все ли уже выздоровели от холеры и прошла ли беда.       Думал он и о том, кто теперь будет ухаживать за ним, ведь его айэ умерла. Вероятно, будет новая айэ, и она, быть может, будет рассказывать новые сказки; старые сказки достаточно надоели Люку.       Он не плакал о том, что умерла его нянька.       Он не был любящим ребенком и никогда ни к кому особо привязан не был.       Шум, беготня, вопли умирающих от холеры — все это пугало его, и, кроме того, он был очень сердит, потому что никто не вспомнил, что он жив. Все так обезумели от ужаса, что никто не подумал о мальчике, которого никто не любил.       Когда люди заболевали холерой, они, казалось, не могли думать и о ком, кроме себя самих. Но если все опять выздоровели, то, конечно, кто-нибудь должен был вспомнить о нем и отыскать его.       Но никто не приходил, и он все лежал и ждал, и в доме, казалось, становилось все тише и тише. Он услышал какой-то шорох на циновке и когда взглянул на пол, то увидел маленькую змейку, скользившую по полу и глядевшую на нее похожими на драгоценные камни глазами.       Люк не испугался: это было безвредное маленькое существо, которое ничего не могло ему сделать. Змейка, казалось, торопилась выбраться из комнаты,и Люк видел, как она скользнула под дверь.       — Как странно и тихо, —сказал Люк. — Как будто в доме никого нет, кроме меня и змейки.       Почти в ту же минуту он услышал шаги в саду, а потом на веранде. Это были мужские шаги: мужчины вошли в дом и о чем-то тихо заговорили. Никто не вышел им навстречу, никто не заговорил с ними; они, казалось, открывали двери и заглядывали в комнаты.       — Пусто, — сказал один голос. — И эта красивая женщина... да и ребенок, я думаю, тоже. Я слышал, что был ребенок, хотя его никто никогда не видел.       Когда они несколько минут спустя открыли дверь, Люк стоял посреди детской, некрасивый и злой, нахмурив брови, потому что был голоден, и чувствовал себя каким-то заброшенным.       Первый человек, вошедший в комнату, был высокий офицер, которого Люк однажды видел у своего отца. У него был усталый и озабоченный вид, но, когда он увидел его, он был так поражен, что чуть не отскочил назад.       — Том! — крикнул он. — Здесь ребенок! Ребенок, один! В таком месте! Боже мой, да кто он такой?       — Я Люк Хеммингс, — грубо сказал мальчик, выпрямляясь во весь рост. Человек этот показался ему очень грубым, потому что назвал дом его отца "таким местом". — Я уснул, когда все были больны холерой, и только что проснулся. Отчего никто не приходит?       — Это тот ребенок, которого никто никогда не видел! — воскликнул офиер, обращаясь к своему напарнику. — О нем на самом деле все забыли!       — Почему обо мне забыли? — спросил Люк, топая ногой. — Почему никто не приходит?       Молодой человек, которого звали Том, грустно посмотрел на него. Люку даже показалось, что он моргнул глазами, точно смахивая слезу.       — Бедный мальчик, — сказал он. — Некому прийти: никого не осталось.       Таким странным и неожиданным образом Люк узнал, что у него не осталось ни отца, ни матери, что они умерли и были увезены ночью и что те слуги, которые остались в живых, поспешно покинули дом и никто из них жаде не вспомнил, что у них был Люк. Поэтому-то в доме было так тихо; в нем действительно никого никого больше не было, кроме самого Люка да змейки.