Подвешенный к небу, не видя его

Сегодня всё пахнет сыростью и листвой, в которой погасли звуки. Я не вижу неба, не различаю лица собравшихся. Я чувствую только ветер, влажный, густой, цепкий — он обвивает шею, пробирается под воротник, будто сама смерть обнимает меня за плечи. Я стою у края её могилы. Там, где земля ещё дышит свежей раной. Вокруг — чьи-то шаги, чьи-то вздохи, дыхание людей, которые не знали её по-настоящему. Они приносят цветы. Говорят слова. Я киваю, хотя не понимаю ни одного голоса. Всё утонуло в гуле крови, в тишине внутри черепа, в той пустоте, которая началась в день её смерти и больше не уходит. Роланд рядом. Его ладонь маленькая, горячая, слишком крепко сжимает мою. Я не знаю, кто из нас сильнее держится за другого. Может, он поддерживает меня. Может, я — его. Сын, которому пришлось смотреть, как та, кого он подпустил слишком близко, угасает — день за днём. Он тоже не говорил. Только клал ей руки на щёки и шептал, что всё хорошо. А теперь стоит и молчит. Мы с ним — два куска тишины, вырезанные из общей боли. Речь служителя — чужая, чуждая. Я почти ненавижу этот голос. Он не знает, как она пахла по утрам, когда входила в комнату. Не знает, как дрожал её голос в три часа ночи, когда она просыпалась в поту. Он не слышал, как она шептала мне, что боится забыться навсегда. Его слова — звук на ветру. Фальшь. Тень. Когда опускают гроб, я слышу всё слишком отчётливо. Скрежет верёвок. Глухой толчок дна по дереву ямы. Земля рвётся, рассыпаясь вниз. С каждым новым комком я будто теряю часть себя. Грудная клетка сжимается. Невозможно вдохнуть. Плечи подрагивают, но я не плачу. Я не могу. Моё горе — не громкое. Оно — каменное. Как надгробие. — Прости, — шепчу я, не замечая, что говорю вслух. Ответа нет. Только тишина. Только в горле что-то хрустит от сдерживаемого крика.