Подвешенный к небу, не видя его

Я повернул голову вбок — не потому что что-то услышал или хотел что-то увидеть. Просто движение. Пустой жест. Остаток старой привычки. Иногда это всё, что у меня осталось. Жизнь идёт. Клокочет, шипит, щёлкает каблуками, взрывается смехом, проносится автобусами. Но не через меня — мимо. Она меня не замечает, а я её — не чувствую. Точнее, чувствую, но как глухую вибрацию где-то под кожей, как если бы находился под водой и слышал, как наверху живут другие. Я не живу. Я гнию в своём теле, как в запертой комнате. И если вы ждали от меня этой фразы — поздравляю. Вы её получили. Меня зовут Робин Локсли. Раньше — художник. Теперь — нет. Когда-то моё имя знали галереи. Оно звучало в интервью, его шептали на аукционах, писали на афишах. Сейчас — пустота. Пыль на холстах, застывшие кисти, заплесневелый запах неиспользованной краски. Всё закончилось. Я потерял зрение — и с ним всё. Другой бы, возможно, уже давно закончил эту партию. Развязал бы галстук, вышел в окно, проглотил бы таблетки и лег спать в вечность. И, наверное, это был бы честный финал. Ведь никто, никто, кто не заслужил подобного существования, не должен был бы его проживать. Но я жив. Не потому, что хочу. А потому, что надо. Потому, что каждое утро мой сын приносит мне сладкую вату и наивно предлагает её, как будто сахарная липкость способна заполнить провал между мной и реальностью. Я слышу птиц — где-то вверху, над домами. Их щебет острый, как иглы. Они напоминают мне о том, что я не один на этом свете. Машины взвизгивают тормозами, люди болтают в наушники, кто-то матерится через дорогу. Природа и город — переплетены, как старые корни и ржавые провода. Всё это — фон, на котором я больше не пишу. Я стою — внутри этого коллажа — слепой точкой. Замер в нерешительности, как старый пес у развилки: назад нельзя, а вперёд — нечем. — Папа, — доносится тонкий голос, и я машинально оборачиваюсь. Поворачиваю не в сторону, а в ощущение. В ту сторону, откуда тянет запахом сладкого. — Агнет купила мне вату. Хочешь? Я слышу, как он садится на скамейку рядом, и чувствую, как дерево подо мной еле ощутимо скрипит от движения. Его голос — близко. Его пальцы касаются моей руки. Он знает, что я люблю сладкое. Но сейчас — не могу. Горло сжато, как после удара. Слова даются с усилием. — Нет, спасибо, — говорю, и уголки губ привычно поднимаются. Не от радости — от вежливости. — Мистер Локсли, новая сиделка приедет к пяти, — говорит Агнет. Она не шепчет — говорит чётко, с той уверенностью, которая бывает у женщин, переживших слишком многое. Я слышу её с самого детства. — Были проблемы с документами. Она извинилась. Я поднимаю бровь — автоматическое движение. Одной из тех мимик, которые остались от старой жизни, когда жесты что-то значили. Сейчас это просто мышцы. — С неё шоколадное печенье, — весело вставляет Роланд, захлопывая рот полной ватой. — Нам пора, — говорит Агнет. — Вам нужно принять лекарство. — Я помогу, — Роланд берёт меня за ладонь. Его пальцы — маленькие, но цепкие. Я сжимаю зубы, когда он тянет меня на ноги. Не от боли — от ощущения беспомощности, которое с каждым днём становится только гуще. Оно оседает во мне, как пепел. Я чувствую, как оно перекрывает дыхание. — У тебя новая няня? — спрашивает он, и в голосе его нет ни осуждения, ни жалости. Просто констатация. Няня. Я тридцатишестилетний мужчина с международным именем и — няней. Ирония даже не кусается — она просто лежит у ног и смотрит снизу вверх. Я вспоминаю себя в восьмом классе, когда сбегал с уроков, чтобы тайком писать углём портреты преподавателей. Тогда мне казалось, что главное — видеть. Я не знал, как буквально прав был. — Да, — отвечаю. Горло пересохло, сглатываю с усилием. Ком, как всегда, остаётся. Роланд не отпускает моей ладони. Он ведёт меня к машине с той терпеливой заботой, с которой ведут стариков. В эти моменты я перестаю быть отцом. Я — кукла. Декорация. Мы поменялись ролями, и я проиграл в этой игре. — Агнет, наберите мне ванну, — прошу. — Хотите произвести впечатление? — её голос звучит с оттенком улыбки. Агнет с нами с рождения Роланда. Она заменила мне мать. А теперь — почти всё. — Не хочу, чтобы она сбежала в первые пять минут, — говорю, садясь в машину. Привычным движением киваю в сторону водителя, которого не вижу. — Добрый день, мистер Локсли, — говорит Уилл. Он всегда улыбается. Я уже не вижу, но знаю. Его голос улыбается. Его дыхание — чуть легче, когда он доволен. Я учусь чувствовать то, что раньше просто видел. Машина трогается. Мы могли бы дойти пешком — всего пара кварталов. Но я живу по расписанию. Я — тень своих таблеток. Пленник графика. Порой, я представляю, как сам забираю сына из садика. Держу его за руку, покупаю мороженое, веду в парк. Но всё это — вымышленный сон, в котором нет слепоты. Жизнь... Она — женщина. У неё тугие волосы, холодные пальцы, и она смеётся, когда тебе больно. Она играет в свою игру, и финал этой партии всегда будет не в твою пользу. Какой бы ты ни был сильный. Я не помню, когда в последний раз улыбался по-настоящему. Кажется, три года назад. Когда всё случилось. Когда мир погас. Когда я проснулся — и не увидел ничего. Сначала было ожидание. Ослепление — как временное. Ты думаешь: "Пройдёт. Чуть-чуть — и вернётся". Но нет. Не тогда. Не сейчас. Не завтра. Не через месяц. Никогда. У меня было напряжение в глазах. Мерцание. Пелена. Я пошёл к врачу. Он предложил операцию. Я согласился. Потому что хотел снова видеть. Я ложился на стол с надеждой. Проснулся — без неё. Ошибка. Один неверный разрез. Один миллиметр. И всё. Тьма. Потом суды. Операции. Вторые, третьи. Компенсации. Цифры. Миллионы, которые не пахнут краской. Деньги, которых не хватит, чтобы купить хотя бы один отблеск света. Один взгляд на лицо сына. Железнодорожные станции не продают билеты на ушедшие поезда. А мой — ушёл. И дверь вагона хлопнула прямо перед носом.

***

Как перестаёшь верить в чудо? Не в сказку. Не в Рождество. Не в добрых людей. А в настоящее, голое, тёплое чудо. В то, что утром можно проснуться и что-то вдруг изменится. Что реальность — пластичная, что ей есть до тебя дело. Что не всё ещё решено. Я не знаю ответа. Я просто перестал. Это случилось незаметно, как когда ты закрываешь глаза в ванной и не слышишь, как гаснет свет в комнате. Теперь я не жду ничего. Ни от людей. Ни от неба. Ни от себя. Горячая вода медленно поднимается, ласкает плечи, словно кто-то заботливый наконец притронулся ко мне. Она обволакивает тело, будто пытается скрыть меня от мира. Прячется не кожа — прячется я. И всё равно не помогает. Всё равно слышу этот мир, в котором больше нет места для меня. Музыка — какая-то джазовая вещица — играет где-то в углу комнаты. Безликая, ровная, она давит на уши, как ватная пелена. За окном — дождь. Его шорох сливается с аккордами, как будто сама природа пытается сделать мне фон. Чтобы не так слышна была тишина внутри меня. Я опускаю голову назад, касаюсь затылком керамической кромки. Вода обжигает — и только за это я ей благодарен. Хоть что-то ощущается. Хоть что-то реально. Интересно, как изменилась моя улица за эти три года? Может, поставили пару лавочек. Может, убрали старое дерево, под которым я целовал женщину, которую тогда считал смыслом своей жизни. Может, урны заменили. Или на стене дома напротив появилась новая трещина. Мелочи. Ничто. Но разве не из этого соткана жизнь? Не из открытий. Не из подвигов. А из простых, ничтожных деталей, которые ты замечаешь по дороге домой и не думаешь, что когда-нибудь они станут недоступны. Навсегда. Молния вспарывает небо. Я не вижу её — я чувствую. Вспышка внутри груди, будто сердце дернулось на секунду. И следом — грохот. Близко. Гром разрывает воздух, будто кто-то наверху забыл выключить гнев. И ветер — он шепчет в щели окон, царапает стекло, будто пытается попасть внутрь. Мир жив. Он бурлит, дерётся, дышит, кричит. Он — не я. — Мистер Локсли, через двадцать минут Реджина Миллс будет здесь, — кричит Александра с другой стороны двери. Я не поднимаю головы. Только выдыхаю. — Спасибо, Александра. Голос ровный. Почти безжизненный. Мне давно не хочется торопиться. Идти куда-то. Ждать кого-то. Мир стал серией повторяющихся жестов. Тело делает своё — как механизм. Душа давно стоит в сторонке, прижавшись к стенке и молча наблюдая. Я вытягиваю руку к краю ванны, осторожно ищу полотенце. Пальцы скользят по фаянсу, находят ткань. Осторожно. Медленно. Я знаю каждое движение. За три года я выучил эту последовательность, как солдат выучивает разборку автомата. Быстро — значит больно. А больно мне уже хватит. Я выхожу. Капли воды катятся по телу, будто что-то живое оставляет меня, соскальзывая прочь. Оборачиваюсь в полотенце. Одеваюсь на ощупь. Всё сложено, всё на местах. Кто-то позаботился, а я не спросил, кто. Неважно. Спускаюсь по лестнице. Пятнадцать ступеней. Ни больше, ни меньше. Сначала правая нога. Левая чуть тянет — привычная боль, старая травма. На одиннадцатой ступени я всегда замираю. Просто замираю. Не потому что надо. Просто чтобы убедиться, что я здесь. Что я иду. Что я ещё жив. Внизу тикнут часы. Я знаю этот звук — чуть резкий, с металлическим отголоском. Ровно пять. Пять часов. А она уже опаздывает на шесть. Шесть часов задержки. Новый рекорд. Наверное, не хочет работать с "безнадёжными". Умная женщина. Она не останется. — Где она? — спрашиваю, засовывая руки в карманы халата. Пальцы сжимаются. Кожа под ногтями сухая. — Уже подъезжает, — спокойно говорит Агнет. Она всегда спокойна. Никогда не кричит. Даже когда я срывался, даже когда я ломал кружки, даже когда я плакал и делал вид, что это вода с душа. Она просто стояла рядом. Живая тень. Единственная, кто помнит меня до. Прошло ещё пять минут. Я слышал, как стрелки часов перескочили на следующую отметку, как ветер завыл за окнами, как капля воды упала с потолка на кафель. Мир был до боли подробен, но не ясен. И, наконец, звонок. Он дрогнул, как нота на грани фальши. Щелчок. Скрип половиц. Агнет пошла открывать. Я слушаю, как шуршит ткань — не чемоданы. Пакеты. Значит, приехала неподготовленной. Либо спешила. Либо... не собирается задерживаться. Я слышу её впервые. — Прошу прощения за задержку, — голос. Женский. Уверенный. Не просит, а констатирует. Голос тёплый, но не тёплый — тёплый с шипением, как если бы чашка упала в кипяток и треснула, но не разбилась. В этом голосе что-то… живое. Раздражающе живое. — Ничего страшного, — отвечает Агнет. Я представляю, как она берёт пакеты — всегда вежливо, даже с теми, кто уходит через три дня. Шаги приближаются. Её шаги. Каблуки звучат глухо, будто сдерживаются. Она подходит ближе, и я чувствую дождь на ней — не запах, а влажность, будто воздух рядом с ней чуть остыл. — Мистер Локсли, — говорит она. И на секунду я думаю, что сейчас будет стандартный набор вежливости. Но она неожиданно приближается. — Приятно познакомиться, — и в следующую секунду тянет меня за рукав. Не робко. Не мягко. Точно. Как будто знает, что я не увижу жеста, и не даёт мне шанса проигнорировать рукопожатие. Её пальцы касаются моей ладони. Тёплая. Кожа гладкая, дождливая. Как мрамор после ливня. Ни тени неловкости. — Давайте договоримся: вы не будете мне мешать, — говорит она. — А я постараюсь не сойти с ума. Я хмыкаю. Остро. Ловко. Уверенно. Первые пять минут — и уже нет лицемерной жалости. — Интересное начало, — отвечаю, — и в чём, по-вашему, будет заключаться моя роль в этом союзе? — Ваша задача — слушаться. Моя — делать вид, что это помогает. Она не улыбается, но в голосе — мягкая насмешка. Я не знаю, как она выглядит, но она звучит как человек, который не боится темноты. Это опасно. Это может привязать. — Мило, — говорю я. — Значит, если я буду хорошим мальчиком, вы не сбежите? — Не люблю бегать. Лестницы — зло, каблуки неудобные, и я не тот человек, кто боится чужих истерик. — Очевидно, вы не читали отзывы о предыдущих нянях. — Читала. Хочу побить рекорд. Её ладонь всё ещё в моей. Я не отпускаю, но и не сжимаю. Просто держу. Потому что не могу сказать, что вижу её — но уже чувствую, как она смотрит на меня. — Вы не похожи на сиделку, — замечаю. — Вы тоже не похожи на человека, который нуждается в помощи, — бросает она. — Но, знаете, мы оба здесь. Молчание. Длинное. Густое. Я слышу, как капля падает в ванной. Одна. Потом вторая. — Надеюсь, мы поладим, — произносит она наконец и отпускает мою ладонь. Точно. Ровно. Почти жаль. — Вы не против, если я приведу себя в порядок? Дорога была... мокрой. — Через час мне нужно быть в Андерсоне, — голос мой обретает форму. Холодную. Ровную. С подложкой железа. — Встреча важная. Она делает паузу. Я слышу, как её дыхание меняется. — Сейчас 18:10, — говорит она. — В 19:10 я буду здесь. Внизу. Готова. Я киваю. Внутри что-то дрогнуло — странное, острое. Как будто запах озона перед грозой. — Агнет, — говорю спокойно, — отведи мисс Миллс в её комнату.

***

На этот раз она была пунктуальна. Даже слишком. Спустилась на десять минут раньше — будто хотела сказать: я здесь не потому, что обязана, а потому что выбрала. Я не стал уточнять. Она помогла мне сесть в машину. Без неловкости, без щипотки в голосе, без натянутой вежливости, которой обычно пользуются люди, не знающие, что делать с моей тенью. Уилл поприветствовал её, и — на удивление — разговор завязался. Непринуждённый, живой. Они шутили. Обсуждали погоду. Дождь. Дороги. Меня — не касались. И, странно, но это облегчало. Я впервые за долгое время чувствовал себя не центром комнаты, а частью фона. Это было почти… утешительно. — Какой этаж? — спросила она, когда мы вошли в лифт. — Восемнадцатый, — ответил я и нащупал стенку, оперся на неё. Очки — жест, почти ритуал. Я поправил их, хотя в них не было смысла. Просто так — чтобы чувствовать себя снова человеком. Лифт тронулся. Где-то на пятом — толчок. Рывок. Сквозь закрытые двери я уловил женский голос — растерянный, нервный. Кто-то застрял. Каблук, судя по звуку, застрял в щели между плиткой и металлическим порогом. Мужской голос последовал за ним — крепкий, насмешливый. Помог. Разрешил ситуацию. Лифт снова поехал. Внутри всё стихло. — Вы сами одевались? — вдруг спросила она. Тон — не вопрос, а констатация с примесью сомнения. Ирония под кожей. — Нет, — сказал я, слегка нахмурившись. — Почему спрашиваете? — Просто… — её шаги. Два. Она рядом. — Галстук кривой, пиджак сидит, как на вешалке, и, между прочим, у вас расстёгнута верхняя пуговица. Её руки тянутся к моему вороту. Мгновенный жест — точно, уверенно. Она касается галстука, и я чувствую, как ткань натягивается под пальцами. Тепло от неё перекидывается на меня. Как ток. Слишком близко. — Я понимаю, что вы привыкли к дистанции, — говорит она, затягивая узел. — Но если собираетесь куда-то ходить со мной, нужно выглядеть прилично. — Вас так волнует чужое мнение? — Нет. Меня волнует, как вы отражаетесь на мне. Я улыбаюсь краешком губ. В ней есть яд, но он сладкий. — Скажите… — начинаю, — зачем вам всё это? Почему вы вообще согласились на эту работу? Пауза. Почти незаметная. Но я чувствую, как она выравнивает дыхание. — Потому что могу помочь, — отвечает она ровно. — Помочь? — повторяю. — Мне? Странно, но мне казалось, что у меня диагноз — не характер. — Характер, — говорит она. — Именно поэтому вам и нужно помогать. — И никаких скрытых мотивов? — ирония выходит на поверхность, как гнилой плод из воды. — А должен быть? Я чувствую, как она справляется с галстуком. Ткань скользит, затягивается, выравнивается. И всё ещё — она не отступает. — Я не первый год живу, — говорю, глухо. — И научился отличать сказки о великодушных душах от реальных контрактов. — Сочувствие — не всегда фикция, мистер Локсли. Иногда оно — просто банальная реакция на вашу озлобленность. — А вы, значит, решили меня "починить"? — Нет, — в голосе у неё сталь. — Починкой занимаются механики. Я — просто умею держать людей, чтобы они не развалились окончательно. Молчание. Длинное. Она стоит слишком близко, а я стою слишком на виду — даже для слепого. — Вы даже не знаете меня, — говорит она, и голос чуть сдвигается. Не тон, нет — тембр. Стал жёстче. Ближе к стали. — А уже делаете выводы. На чём вы их строите, мистер Локсли? На слухе? На интуиции? На опыте, в котором вы главный герой? Я не отвечаю сразу. Пусть повисит в воздухе. Пусть напряжение скрипит, как ржавый гвоздь. — На жизни, — говорю наконец. Просто. Тихо. Без позы. Это единственное, что у меня осталось — право быть уставшим. Пауза. Я почти слышу, как она сжимает челюсть. — Знаете, — начинает она, и голос уже сдержан, как кипяток под крышкой, — я видела много. Разные диагнозы. Разные лица. Много боли. — Но вы, мистер Локсли, — вы заняли первое место по занудству. Я дергаю уголком рта. Почти усмехнулся. Почти. — Не слишком ли резкий старт для первой встречи? — холодно спрашиваю. — Или вы просто не особенно дорожите своей новой работой? — Никакая работа не стоит того, — парирует она мгновенно, — чтобы терпеть снисходительный, протухший пессимизм, завернутый в псевдофилософию. Вот теперь я её разозлил. Слышно даже в том, как она дышит. Я отворачиваю голову — театрально, нарочито — и делаю задумчивое лицо. Пусть думает, что я утомлён. Пусть верит, что разговор исчерпан. Иногда безмолвие — лучший щит. Лифт мягко останавливается. Скрип. Но двери не открываются. — Это наш эта... — начинаю, но не успеваю договорить. — Нет, — отрезает она. Глухо. Быстро. Так, будто ей самой от себя уже немного не по себе. Мне плевать на её тон. На резкость. На бурю под кожей. Я в этом живу. В темноте. В людях, которые хотят быть нужными, а потом исчезают. Через несколько секунд лифт снова дёргается. Поднимается выше. Я чувствую, как она берёт меня за руку. Её пальцы — тёплые, сухие, уверенные. Без нежности. Без дозволения. Как будто я вещь, которую нужно доставить. Двери открываются. Но нет звуков, к которым я привык. Ни гул офисной суеты, ни звон клавиш, ни шагов. Слишком тихо. — Где мы? — спрашиваю. Внутри щёлкает что-то холодное. — В Андерсоне, — отвечает она. — Это я и сам знаю. Какой этаж? Она молчит. И это хуже, чем любой ответ. — Осторожно, три ступеньки, — наконец произносит. Я слышу, как она толкает дверь. Металл скрипит, как старая балка. И ветер. Холодный, реальный, — облизывает лицо, как собака, которую ты не ждал. — Мы на крыше? — голос мой стал тише. Я не люблю крыши. Не потому что боюсь. Потому что слишком хорошо помню, как они звучат перед прыжком. — Встреча отложена на полчаса, — произносит она спокойно. Я делаю шаг вперёд, и ладонь упирается в деревянную перилку. Сырая. Скользкая. И за ней — пустота. — Зачем ты привела меня сюда? — тихо спрашиваю. Она молчит. Тишина — уже не щит, а лезвие. И вдруг — её ладонь. Тёплая. Осторожная. Она касается моей щеки, как будто стирает с неё что-то. Может, след от прошлой жизни. Я замираю. Не от страха. От странного ощущения, что сейчас… может быть что-то настоящее. Её пальцы медленно скользят к моим очкам. Снимают их. Плавно. Как будто знает — нельзя резко. Как будто уже знала кого-то, кто боялся света. — Открой глаза, — тихо говорит она. Мы когда перешли на «ты»? Я чувствую, как лицо каменеет. — Нет, — отвечаю. Твёрдо. Как засов. — Не надо. — Ты обещал помогать мне, — её голос уже не твёрдый. Он будто шагнул ближе, стал ниже, тише, глубже. — Помоги и сейчас. Просто... открой глаза. Я вдыхаю. Резко. Будто под водой. — Реджина... — имя срывается с губ, как будто я произнёс его впервые. Оно слишком личное, слишком живое. Я не двигаюсь. Я не хочу. — Прошу, — добавляет она. Только одно слово. И оно разрезает грудную клетку. Без оружия, без угроз. Только просьба. Только доверие. И что-то внутри меня ломается. Я не понимаю зачем. Не понимаю, почему именно сейчас. Но я слушаюсь её. Как будто её голос — не голос, а магия. Не колдовская — другая. Та, которая входит в лёгкие и остаётся там. Та, которая не лечит, а просто даёт дышать. Я поднимаю веки. Медленно. С опаской. Темнота — всё та же. Чёрная. Абсолютная. Постоянная. Но теперь она — как будто с ней. Делится. Я не вижу, но слышу, как она замирает. Не от страха. От того, что всё стало настоящим. Я представляю, как она сейчас морщит лоб. Может, у неё перехватило дыхание. Может, ей жаль, что она попросила. Но она шепчет: — Так-то лучше. Её голос — не просто звук. Он как прикосновение. Как будто по моей коже прошёл дождь. — Ты сейчас улыбаешься? — спрашиваю. Сам не понимаю зачем. Просто... нужно знать. — Да, — отвечает она. И её пальцы скользят по моей щеке. Медленно. Почти с благоговением. Как будто изучает карту чужого мира. — Можно? Она не отвечает сразу. Но я чувствую, как она кивает. Или просто не отходит. Я поднимаю руку. Медленно, будто взбираюсь по ступеням, ведущим туда, куда нельзя. Провожу ладонью по её плечу. Скользит тепло. Ткань. Тело под ней. Пальцы находят шею. Пульс. Он бьётся. Не боится. Не убегает. Я запутываюсь в её волосах. Короткие. Густые. Тёплые. — Какого они цвета? — шепчу. Не знаю зачем. Просто, чтобы она продолжала быть рядом. — Чёрные, — говорит она, — как весенняя ночь. Уголки губ подрагивают. В её голосе — полуулыбка. Может, шутка. Может, правда. Я задерживаюсь. Слишком долго. И двигаюсь дальше. Осторожно. Пальцы идут по щеке. Она не отстраняется. Я нахожу контуры. Скулу. Подбородок. Потом губы. Они мягкие. Не крашеные. Настоящие. И... шрам. Маленький. Едва заметный. Как будто мир однажды царапнул её по лицу. Я останавливаюсь. Потому что больше нельзя. Потому что хочется остаться здесь навсегда. Давно… очень давно… никто не подпускал меня так близко. Не к телу. К человеку. Всё внутри замедляется. Даже сердце. Даже боль. — У тебя, наверное, красивые глаза, — говорю. И вижу перед собой картинки, которых никогда не видел: серо-голубые, зелёные, тёмные, как глубокий лес. Придумываю их. Сочиняю её заново. — Папа говорил, что они как спелая вишня. Я улыбаюсь. Не ртом. Внутри. Вокруг нас — ничего. Ни лифта. Ни крыши. Ни города. Только кокон. Воздух стал вязким. Пространство — маленьким. Нас — двое. И никто не влезет. Никто не разрушит. Пока — никто. Когда мы уйдём отсюда, я сделаю вид, что ничего не было. Что это не касалось меня. Что я не слышал, как её сердце билось в трёх сантиметрах от моей ладони. Что я не запомнил, как пахнет её кожа. Так не может быть всегда. Мы с ней — карты разных колод. Острые берега. Противоположные полюса. Скоро она уйдёт. Как ушла она.