Звукозапись любви

На утро следующего дня у Лексуса была назначена тренировка. Почему с утра? Да всё просто: Бикслоу вечером на неделю улетал на какой-то свой слёт по восточным единоборствам, где собравшиеся будут, как обычно, обсуждать преимущество одного вида боя перед другим, положительные и отрицательные стороны техник и стилей, делиться опытом и показывать перспективных новичков. Собственно зал для занятий был сегодня пуст; тёплое дерево, казалось, отражало солнечный свет, льющийся из окон, татами были сложены в безупречном порядке. И посреди всего этого великолепия, идеально вписываясь в обстановку, стоял хозяин храма боя — по-другому у Дреера язык не поворачивался назвать это место. Поклонившись, мужчины встали в стойки. Это их особый ритуал. Сражение вместо слов. Все слова будут потом. А вначале бой. В этот раз первым не выдержал Дреер. Энергия и злоба, бурлившие в нём, требовали немедленного выхода. Всё же бой его успокаивал, обладая почти мистическим действием. И потому сразу удар — без излишних хитростей — прямой в солнечное сплетение. Блок. Всё правильно. Бикса не взять так просто. Подсечка. Перекат и снова удар, на этот раз ногой с разворота. Уход противника с линии атаки. И опять. Поворот. Удар. Блок. Подкат. И… проигрыш. Слишком на взводе был Дреер, чтобы чётко анализировать бой, а битва с таким противником, как Бикслоу, требует полного сосредоточения сил и мыслей. — Ещё! — рыкнул Лексус. И снова — поклон, резкий выпад, уход, удар, подсечка, проигрыш. Даже быстрее, чем в первый раз. Дреер разве что хвостом себя по бокам не хлестал, как рассерженный кот, но лишь сильнее сжал кулаки и зубы. Бикслоу понятливо перетёк в боевую стойку. Ещё один бой, и ещё. И снова — проигрыш, проигрыш, проигрыш! В очередной раз, уложив партнёра по спаррингу на мат, хозяин зала отступил на шаг назад и негромко бросил: — Довольно. Спорить с Биксом бесполезно — это Лексус знал хорошо. Оставалось только подняться, поклониться друг другу и направиться в душ. Стоя под горячими упругими струями воды, Дреер, закрыв глаза, пытался сделать то, за чем, собственно, и пришёл сегодня в зал — успокоиться. Но не получалось. Тренировка не принесла никакого облегчения, лишь физическую усталость и ноющую боль в наливающихся неприятной тяжестью местах удара — Бикс никогда не щадил своего ученика, бил коротко, метко, не оставляя синяков. Лексус надеялся, что сможет во время боя спустить пар, выплеснуть в яростном сражении рвущие на части злость и раздражение на некую блондинистую особу. Но, кажется, сделал только хуже, потому что сейчас к этим чувствам примешивалась досада на себя — Бикс наверняка не преминёт разобрать их тренировку и указать Дрееру на его ошибки. А то он их сам не знает! Рука, сжавшаяся в кулак, с размаху встретилась с обложенной кафелем стеной, заставив мужчину тут же зашипеть от боли, острыми иголками пробежавшейся по нервным окончаниям от кисти до плеча. Раздражённо тряхнув занывшей конечностью, Лекс выключил воду и схватил с крючка полотенце. Как ни странно, Бикс ни слова ни сказал о сегодняшнем бое. Наверно, потому, что пока они переодевались, тренер заметил длинные, чуть затянувшие следы на спине своего друга. Не хило того поцарапали. И не поймёшь, то ли действительно в порыве страсти, то ли чтобы покалечить. Спрашивать, конечно, не его дело, но всё же… — Лекс, кто тебя так? Ты что, любовью с дикой кошкой занимался? Дреер лишь усмехнулся, вспоминая поцелуи с привкусом крови и срывающийся, захлёбывающийся в экстазе женский голос. Перевёл задумчивый взгляд на друга и сказал — скорее себе, чем ему: — Считай, что так…

***

Вторая часть дня продюсера «Фейри Тейл» должна была быть поспокойнее: пара деловых встреч, подписание договора с рекламными компаниями, обновление договора с «Синим Пегасом«… Ну, в общем, она и была спокойнее, пока к нему в кабинет не зашли «Саблезубые» и Люси. Усадив девушку в одно из стоявших в кабинете кресел, ребята встали за ней. Дреер усмехнулся. Стража, мать вашу, нашлась. Однако взглянув на певицу, продюсер почувствовал, что всё желание смеяться разом пропало. При виде девушки что-то засвербело, завозилось в груди, отдаваясь болью воспоминаний и ударяя по нервам барабанными палочками. Но уж чего-чего, а держать лицо он умел. Поэтому лишь вздёрнул бровь и с лёгкой ехидцей в голосе поинтересовался: — Чему обязан? Хартфилия едва заметно вздрогнула. Что её так задело: вопрос, тон или сам голос — угадать было сложно, да не очень-то и хотелось. Какой смысл? Она всё сказала вчера. И сегодня ни на йоту не отступила от вынесенного ранее решения: плотно сжатые губы, холодный взгляд, смотрящий сквозь него, и эти, мать их, охранники… А ещё звенящий от напряжения голос: — Мы бы хотели организовать концерт в Его память. Ну, что ж, чего-то подобного он ждал. Постучал пальцами по столу, делая вид, будто обдумывает их предложение, потом нехотя кивнул. Тут же ему на стол легли тексты песен Эвклифа, которые ещё не были озвучены и представлены широкой публике, несколько песен самой девушки и список артистов, готовых выступить на этом мероприятии. Лексус быстро пробежал его глазами. И когда только успели, паршивцы? Впрочем, он уже дал своё согласие и отказываться от него не собирался. Подготовка началась буквально в этот же день. Девушка и «Тигры» не вылезали с репетиций, кажется, они даже спали прямо в зале… Но результат стало видно уже через неделю. А на сороковой день его смерти и состоялся этот самый концерт. Большой зал Центрального комплекса Магнолии, в котором Стинг и Люси выступали вместе в последний раз, был завешен белыми серебристыми флагами. Эвклиф ненавидел чёрный цвет. Поэтому ребята решили, что достаточно будет чёрного уголка на огромном портрете, что висел на сцене. И снова, как тогда, разговоры, воспоминания, боль, слёзы… Цветы, сложенные огромной горой у его портрета. И заключительная песня от неё. Его бывшей девушки. Что сейчас стояла на сцене рядом с барабанной установкой Нанагира и держала в руках свою старую, потрёпанную гитару. Орга же в задумчивости проводил пальцами по тарелкам, вызывая еле слышные вибрации. Клавишник и гитарист стояли рядом, напряжённые до предела, словно боясь упустить момент начала песни. Но вначале девушка заговорила. Тихо, словно боясь разрушить момент, она перебирала струны гитары и говорила. С болью. Слезами. Говорила о том, как ей его не хватает, что ей больно без него и она часто думает о нём, но она помнит, как он просил её быть сильной. Просил улыбаться и идти вперёд. Всегда вперёд. И тут, буквально из ниоткуда, резко зазвучала музыка — это ударил по клавишам синтезатора Руфус. И девушка запела. Тишина, что и до этого окутывала зал, стал почти осязаема. Зрители боялись вдохнуть. Это была не песня. Это была её исповедь. Его признания.

Эта любовь могла бы мимо нас пролететь, Она могла бы не мне Осколком острым сердце задеть. И в самых долгих ночах, Когда в душе сто лет холодов, В самом горьком из снов Теперь нам будет сладко вдвоём.

Свет в зале потух, лишь один прожектор выхватывал из темноты лицо любимого певца в траурной рамке. Постепенно то здесь, то там стали загораться маленькие огоньки от свечей и зажигалок. И вдруг со второго куплета песню подхватил хрипловатый баритон Стинга — как последний привет дорогого сердцу человека, ушедшего в небытие:

Эта любовь могла бы мимо нас пролететь, И навсегда две слезы застыли б на разбитом стекле. И в самых долгих ночах, Когда в душе сто лет холодов, В мире этом и том Нам вечно будет сладко вдвоём.

Зал зарыдал. И даже когда отзвучали последние аккорды, люди ещё долго не расходились, связанные единой памятью и чувствами…

Эту сладость губ твоих я ощущаю и теперь, И эту сладость не сотрут ни время, ни дожди. В сумерках душа застынет без огня, но вспомнишь ты Нам небом это на двоих сладость губ твоих…

***

Наконец-то… Неужели этот бесконечный день закончился, и теперь можно развалиться в кресле и отдохнуть, потягивая холодную минералку? Даже не верится. И ничто на свете не заставит уже покинуть такие уютные объятия мягкой мебели. Кроме случайного взгляда на часы. Чёрт! Резким рывком вскочить на ноги, броситься к безобразно большому «зомбоящику», щёлкнуть кнопкой… И успеть захватить последние моменты уже затихающей песни:

В сумерках душа застынет без огня, но вспомнишь ты Нам небом это на двоих…

Нахмуриться, почувствовав, как сжалось сердце при взгляде на тоненькую, неземную фигурку, бледное лицо и полные слёз глаза. Провести рукой по экрану, словно так он мог передать ей свою ласку. И прошептать: — Девочка моя… Ничего. Я скоро приеду…