Звукозапись любви

Гастроли, как и ожидалось, проходили просто «на ура»: в залах, где выступала певица, не было ни одного свободного места. Девушку засыпали мягкими игрушками, цветами, сладостями… Чуть ли не носили на руках. Почти боготворили. «Тиграм» доставалось чуть меньше, но и им хватало «по горлышко», ибо ко всему выше перечисленному фанаты регулярно дарили им элитный алкоголь. Причём в таких размерах, что парни могли открывать собственный бар, не заботясь о поставках горячительного… Собственно, часть его иногда распивалась феей с «тиграми» по вечерам, чтобы хоть немного расслабиться. Нет, не до состояния «не стояния». Но, согласитесь, бокал вина под хорошую беседу — великолепное релаксирующее средство. А ещё почти после каждого концерта девушке приносили в гримёрку корзину, выполненную в форме мордочки кошки и заполненную различными цветами. Цветы, кстати сказать, никогда не повторялись. И никто не сомневался в том, от кого были эти подарки — такой своеобразный стиль мог выбрать только Фернандес. Эдакий «тонкий» намёк на его рекламное агентство «Кошкин дом». Впрочем, окружающих это лишь умиляло. «Тигры» хмыкали и расплывались широченными улыбками, смотря на то, как девушка, краснея, набирает номер Джерара, как только получает очередной букет. Как разговаривает, смущаясь и теребя непослушную прядку волос, что вечно выпадала из причёски, несмотря на все усилия стилистов… Иногда мужчина приезжал сам. И тогда уже очередной букет он дарил лично. Однажды Джерар преподнёс певице в качестве подарка небольшую золотую подвеску в форме котёнка, покрытого голубой эмалью. — Это Хеппи — символ нашего агентства, — пояснил Фернандес. — Он приносит удачу. И я хочу, чтобы во время твоих гастролей она всегда была с тобой, — и улыбнулся. Его улыбка заставляла забываться, потому что она была просто необыкновенной. Сначала Джерар лишь легко растягивал кончики губ, словно пробуя, получится ли, а потом всё его лицо расцветало. Люси нравилось смотреть, как он улыбается, и она сама улыбалась в ответ. Эльза была права — парень был замечательный. И она ему интересна. Только… не билось сердце быстрее при воспоминании о нём. Не подкатывало к самому горлу, готовое выпрыгнуть в руки этого человека. Не бросало в дрожь от одного его взгляда. Не хотелось раствориться в его объятиях и прикосновениях. И Фернандес, словно чувствуя что-то (а, может, и сестра подсказала, кто знает?), был с ней мягок, надёжен, прислушивался к её мнению. Но главное — терпелив. Он давал ей время привыкнуть к нему, окутывая девушку, словно тонким кружевом, своей заботой и нежностью. Он не давил на неё. Видимо, боялся сломать. Уж слишком девушка напоминала хрустальную вазу: красива до умопомрачения, но одно неверное движение — и ваза разлетится на миллионы крохотных осколков, больно раня. Джерар надеялся, что когда-нибудь он сможет поселиться в сердце этой хрустальной красавицы. А пока он ждал. И делал всё возможное, чтобы певица улыбалась чаще. Дреер же словно исчез. От него практически не поступало звонков, все концертные вопросы решались словно сами по себе. Нет, в общем, с вопросами было и не удивительно: всё же уже много лет он организовывает концерты, и ему, вовсе не обязательно мотаться с каждым артистом. Да и много у него этих артистов, со всеми не наездишься. Звонившая каждый день Альберона говорила, что всё в порядке, но часто намеками в её речи проскальзывало, что она очень ждёт окончания этих гастролей Лю. Чтобы они все, включая «Эдолас», собрались в квартирке певицы и хорошенько выпили. За всё. И просто отдохнули. Драгнил звонил постоянно. Он больше не намерен был терять «свою малышку» и старался знать, как у неё дела. Люси не возражала. Она любила длинные ночные разговоры со своим почти-братом. Любила слушать, как он говорит о музыке, о погоде, да обо всём… И ей совершенно не хотелось снова остаться без него. Ведь теперь, когда они вместе, потерять его будет в тысячи раз больней. Эльза сообщала, что подготовка к свадьбе с Драгнилом идёт полным ходом, а Люси на этом мероприятии уготована далеко не последняя роль — она будет подружкой невесты. «И это не обсуждается, — безапелляционно заявила однажды пока ещё мисс Скарлет. — Платье я тебе уже выбрала, как вернёшься, побежим выбирать моё. И нет, ты не отвертишься. Не нуди». Всё. С Эльзой было не поспорить. Даже «Гаечка» отличился. Взяв как-то раз трубку вместо чересчур занятой Альбероны (гремевшая на заднем плане посуда ясно указывала на причину её чрезмерной занятости), он сообщил, что желает сделать Кане предложение, но не знает как. Обсуждение этого животрепещущего вопроса заняло больше часа и оставило у Люси стойкое ощущение надвигающейся катастрофы, потому что когда подруга узнает, кто был вдохновителем намечающегося вскоре события, прибьёт их обоих. Или напоит до бесчувствия. От радости. Но эти небольшие моменты согревали девушку, даря её душе столь необходимое тепло и ощущение дома. Дома, которого у неё никогда не было. И близких людей, которые появились, словно по мановению волшебной палочки. Только одно омрачало этот маленький островок душевного спокойствия — Он не любил её. А она всё ещё продолжала на что-то надеяться. Упорно не замечала приторно-жалостливых взглядов, бросаемых на неё Агрией, что буквально липла к Дрееру на каждом шагу. Упорно не замечала статей в СМИ, что рассуждали на тему отношений между продюсером и новой певицей, так похожей на неё саму… И лишь силилась понять: если они похожи, то почему он предпочёл ту, другую? Почему не она, Люси? Что в ней не так? Чем она так прогневила небеса, что они наградили её этой проклятой любовью, которая с каждым днём проникала всё глубже под кожу, впитывалась, как яд, в кости, волосы, мышцы, наполняя каждую клеточку болезненно-сладким безумием. И не находила ответа. Да его, в сущности, и не существовало. Как и средства от переполнявших душу и сердце чувств. Оставалось только выплёскивать их на бумагу… Жалею о том, как скулы немели, Ладони старалась согреть быстрее, До рукопожатия с тобой… Жалею, что тогда не сдержалась На площади трёх вокзалов, Тебя пыталась увезти домой… Жалею о том, что дежурила ночью И проверяла на прочность Ни в чём невинный телефон. Встречала, от радости замирала, Друзей имена забывала, Чтоб только, только, только быть с тобой… Зачем? … Писать везде: в набирающих высоту самолётах, под стук колёс спешащих к следующей станции поездов, в уютно урчащих автобусах, холодных номерах гостиниц, галдящих вокзалах, тесных гримёрках, за кулисами на коленке между выступлениями…

Стань моей птицей, стань моей птицей, Чтобы во мне повториться, чтобы во мне повториться. Стань моей кровью, стань моей раной, Чтоб, задыхаясь, на плаху, чтоб на прощание не плакать, Чтоб четыре крыла по периметру неба, Чтоб кричали тела горячо и нелепо, Чтобы высохшим ртом по периметру пульса, не целуйся.

Торопливо чиркать обломком карандаша по измятому клочку бумаги, размашисто водить по глянцевой странице журнала маркером, ручкой — на салфетках и собственной ладони… А я… К тебе стремлюсь, я нагибаюсь до земли, Я в этом марте, в этом марте навсегда, И одуревшие дрейфуют корабли, неблагодарно! С тобой проводит ночи тридцать первая весна И без сомнения ревнует ко всему, И без сомнения ревнует ко всему, бьёт стекла… А я… Прощаюсь с городом просоленным, Куда в любое время не доходят поезда, И губы часто здесь обветрены мои бывали… А я… А я… А я… А ты не видишь, а я… До дрожи в пальцах, до искусанных губ, до изнывающего сердца хотеть только одного — докричаться. Чтобы… нет, не позвал, не пришёл, просто услышал. Хотя бы услышал…

Ты так далеко, что хватит места для взлёта и есть, где причалить чужим кораблям. Подари мне возможность с тобой побродить по полям. Я не знаю, кто из нас закрыл последнюю дверь и небрежно на пол уронил живые цветы, Но в клетке моей давно бесится зверь оттого, что не видишь ты… То, как эти дни вслепую бьются о камни твоих предрассудков, ты оставь их другим. Всё, что могу пожелать — нам остаться одним. И тогда, зачеркнув все лишние звуки, ты сможешь коснуться моей тишины. И только лишь ночь её сможет нарушить единственным словом — «ты«… Ты-ты-ты-ты, ты, ты, ты… Да, да, я знаю, как изменится твоё лицо, когда ты повернёшься ко мне спиной. Подари мне желание быть…