Кровь есть жизнь

С самого утра небо Централа было омрачено сомкнутым строем тяжелых туч, готовых разразиться неистовой бурей. Город был погружен в пугающую тишь, которая бывает обычно перед сильным ненастьем. Ветер словно притаился в тесных улочках, точно в засаде, ожидая нужный момент — момент, когда стихия перейдет в наступление и даст команду выплеснуть всю свою мощь на возгордившуюся своей милитаристской силой столицу Аместриса. Пока же грозовая рать бездействовала, проявляя милосердие к людям, позволяя этим хрупким созданиям найти надежное убежище, которое сумеет защитить их от буйства стихии. Черное небо безмолвно опускалось на город… — Ненавижу такую погоду… Молодой человек, носивший, однако, знаки отличия полковника, вошел в свой кабинет и хмуро посмотрел в окно, открывавшее безрадостный вид на воцарившийся на улице сумрак. Рой Мустанг совсем недавно был переведен из Восточного штаба в Центральный, но кабинет его уже представлял собой склад хаотично разбросанной макулатуры, поскольку полковник отнюдь не отличался высокой скоростью выполнения бумажной работы. — Это от того, что в такую погоду у вас есть все шансы отсыреть? Мустанг кисло скосился на девушку в звании старшего лейтенанта, прошедшую в кабинет вслед за ним. — Да, я помню о своей бесполезности в дождь и о сходстве с мокрой спичкой… — голосом обреченного неудачника пробурчал полковник. Девушка же даже не позволила себе улыбнуться. Старший лейтенант Риза Хоукай всегда отличалась серьезностью и строгостью к своему командиру. Кое-как небрежно наведший некое подобие порядка на письменном столе, Мустанг занял свое рабочее место. — Я сегодня был у него. Прошел уже месяц. Я до сих пор не нашел его убийцу. Полковник сжал кулаки. Это был жест ненависти и решимости, знак безусловно принятого решения, от которого невозможно отступиться. — Вы хотите отомстить? Старший лейтенант стояла позади кресла командира и задумчиво смотрела в окно на дышащие угрозой тучи. — Чего же я еще могу желать? Девушка промолчала. Желать отомстить он имеет полное право. Но стоит ли это делать? Кто может предугадать, чем обернется месть? Не иссушит ли самого мстителя эта жажда? А утолив, выдержит ли испивший ее действие этого сладкого яда, оставляющего после себя лишь терпкое послевкусие горечи? За пределами кабинета полковника послышались тихий звон и торопливое шуршание. — Что это там за возня? — осведомился Мустанг, обернувшись к своей подчиненной. Он не сомневался, что старший лейтенант знает, в чем дело. Она всегда все знает. Риза слегка улыбнулась: — Это Стальной. От вас прячется.

* * *

— Ты можешь чуточку потише, — сквозь зубы шепотом попросил старший из братьев Элриков после очередного веселого лязга стальных доспехов Альфонса, хотя от его просьбы сквозило неприкрытым раздражением и нервозностью. Два брата-алхимика по-шпионски крались вдоль коридоров Центрального штаба. — Может объяснишь, к чему такая скрытность? — непонимающе спросил Элрик-младший. Лицо Эдварда жутко перекосило, как будто он взял в рот что-то крайне горькое и никак не может это проглотить и тем более выплюнуть, к сожалению. — Я видел край шинели чертова полковника. — Всего лишь край? Откуда ты знаешь, что это был край именно его шинели? — пытался образумить брата Альфонс. — Это был точно его край! Думаешь, я не отличу край полковника от края кого-то там еще?! — нервно выпалил Эд, абсолютно уверенный в своих предчувствиях. — Что-то ты перемудрил, братик, — и Ал звонко засмеялся. — Да тише ты! — набросился Стальной на Ала, стараясь унять разошедшегося в приступе смеха брата. — Господин Эдвард! Альфонс-сан! Смех и бесполезное сражение тут же прекратились, и оба брата обернулись к человеку, окликнувшему их по именам. Это была скромная девушка, бывший библиотекарь, которая сейчас работала в архиве Центрального штаба, мисс Шеска. Она уважительно поклонилась и, немного смутившись, обратилась к Альфонсу: — Альфонс-сан, вы не могли бы мне помочь? — Да, конечно, — с готовностью согласился Ал. — А в чем? — Н-ну… Мне нужно достать кое-какие документы из архива, а они слишком высоко лежат, вот я и… Заметив медленное кипение Элрика-старшего, Шеска запнулась, а Альфонс поторопился охладить накаляющуюся вокруг пыхтящего раздражением Эдварда атмосферу. — Она ничего не говорила про твой рост, — быстро шепнул Ал брату. — Просто я самый высокий во всем штабе, не считая майора Армстронга. Успокойся, братик. Эдвард сделал глубокий выдох и, удрученный, поплелся вслед за девушкой, бросавшей на вспыльчивого и чересчур щепетильно относящегося к своему росту алхимика опасливые взгляды. Альфонс, как сдерживающий элемент, старался быть поближе к брату. — Э-э-э… Да, кажется, это надолго… — разочарованно протянул Эдвард, узнав, какой объем работы предстоит выполнить его младшему брату. Стальное тело Ала не позволит ему устать, поэтому Эд не сильно переживал за брата. У него был весьма эгоистичный настрой относительно сложившейся ситуации: Эдвард просто не хотел маяться в ожидании, ведь он все равно ничем не может помочь. «Не дорос… — обвинил Элрик-старший сам себя, но поспешно избавился от подобной едкой мысли. — А лестницами они камины топят?» — Ал! — Эд отозвал брата в сторону. — Я схожу к Хьюзу, пока ты занят здесь. Все равно не помогаю… Сегодня ведь месяц, как Хьюза убили. Альфонс согласно кивнул. — Мы вряд ли рано управимся, — сказал Ал. — Так что увидимся дома. — Да. Эдвард попрощался с мисс Шеской, хлопотавшей над кипой архивной документации, и покинул здание Центрального штаба, инстинктивно воздав хвалу Господу за то, что ему посчастливилось не наткнуться сегодня на кладезь остроумной мысли — полковника Роя Мустанга.

* * *

Среди овеянных скорбью серых надгробий возвышалась одинокая фигура парня в красном плаще с изображением знака Фламеля. Он неподвижно, будто обращенный в каменное изваяние, стоял напротив могилы человека, которому многим был обязан, который так хотел помочь ему, Эдварду Элрику, и его брату в поисках философского камня. На душе юного алхимика было так больно и так пусто, а по сердцу распространялись такие же пугающие тишина и опустошение, какие охватили сейчас столицу Аместриса в преддверии лютой грозы. Где-то вдалеке были слышен глухой рокот гневливого грома… — Это был твой друг? Эдвард едва вздрогнул, неожиданно вырванный из омута собственных мыслей, и посмотрел в сторону. Справа от него стоял парень, его ровесник, правда, чуть выше ростом, с угольно-черными волосами, стянутыми в низкий хвост. Он казался одержимым каким-то тяжелым недугом, поскольку кожа его была нездорово бледна, губы отдавали мертвенной синевой, а глаза невозможно было различить за взъерошенными прядями черных волос, не захваченных в хвост. «Из могилы вылез, что ли?» — подумал Элрик, рассмотрев незнакомца, а вслух сказал: — Да. Он был моим очень хорошим другом. — Сожалею, — парень коснулся плеча алхимика, выражая соболезнование. — Маес Хьюз, — прочитал он имя на надгробии. — Я слышал, его убили. Эдвард ошеломленно взглянул на своего собеседника. — Откуда тебе это известно? Ты ведь не имеешь никакого отношения к армии. Парень иронично усмехнулся: — Ну, во-первых, я читаю газеты. О смерти Хьюза ведь писали газеты? Незнакомец обошел надгробие и встал позади него, напротив Элрика. Потом он упал на колени и, обняв могильный камень, начал с нежностью безумца поглаживать его поверхность. Печальный голос незнакомца при этом медленным шепотом приговаривал: — Бедный, бедный Маес Хьюз. Бедная умница-жена. Бедная малышка-дочка. — Прекрати! — Эдварда затрясло от отвращения и открывшейся вновь душевной раны. — Немедленно прекрати! Но парень не обращал внимания на повелительный тон юного алхимика. Он спокойно выпрямился, встав лицом к лицу с Эдвардом, и губы его вытянулись в плотоядной улыбке. — Я сказал — во-первых. Следовательно, должно быть и во-вторых. Сердце алхимика застучало в недобром предчувствии. С этим парнем явно было что-то не так. — А во-вторых, — продолжал незнакомец с лицом мертвеца. — Это я, — парень преобразился. — Убил, — ложная личина исчезла. — Маеса Хьюза! Эдвард встретился с нечеловеческим взглядом опьяненного кровью существа. Это был Энви. Бесчувственный, безжалостный, насмешливый Энви. Алхимик яростно сжал руки в кулаки, на что гомункул противно рассмеялся: — Наша Фасолина никак подраться решил? А не боишься, что я отправлю тебя вслед за твоим любопытным дружком? Воздух впервые за долгое время затишья вздохнул резким порывом по-осеннему холодного ветра, обдав прохладой разгоряченное гневом лицо Эдварда Элрика. Но ему не удалось остудить вскипевшее в юноше опасное чувство, лишь сильнее распалив в его сердце пожар ненависти к сознавшемуся убийце. Сумрачная тьма зловеще нависала над землей, и грозовые раскаты раздавались все ближе. Надвигалась буря… — Что, ненавидишь меня? — Энви забавляла ярость алхимика. — А знаешь, — он издевательски прищурился, — это ведь все-таки не я нажал тогда на курок, а его ненаглядная женушка! Ты бы видел лицо этого болвана, когда он оказался на прицеле у своей стервы-жены… Глумливая речь гомункула была прервана ударом стальной руки. Энви упал наземь у ног Элрика, прижав ладонь к израненному лицу, уже начавшему регенерировать. Веселье Зависти моментально исчезло, уступив место бешеной злости. Он быстро поднялся и отпрянул от алхимика на достаточно безопасное расстояние. — Я не буду сейчас с тобой драться, — к переменчивому гомункулу вновь вернулась игривость изверга. — Так ведь не интересно… Эдвард внимательно следил за перемещениями кружащего около него Энви, готовый в любой момент напасть или отразить атаку. Алхимика переполняла никогда прежде им не испытываемой силы злоба, такая, что ясность разума без остатка потонула в ней; словно сдерживаемая до сей поры стихия вырвалась на волю… — Сначала я убью эту дуру-блондинку! — продолжал Энви. — Она ведь дорога тебе, да, коротышка? — Ублюдок! Эдвард со звериным рычанием подступил к гомункулу, замахнувшись стальной ногой ему в лицо, но Энви успел увернуться и обратился к Элрику с еще большей насмешливостью: — …А потом я вытрясу душу из твоего убогого братца! Зависть зашелся в приступе истерического хохота, а Эд, словно вросший в землю, застыл на месте с расширившимися от ужаса глазами. «Ал… Как он посмел угрожать моему брату!» Совсем близко юркнуло змеиное тело блистающей молнии, осветив осунувшееся вдруг лицо юного алхимика, искаженное жуткой гримасой отчаянной ненависти. — Ты ведь больше всего боишься, — Эдвард говорил устаршающе тихо, — унижения? Смех Энви внезапно оборвался. Гомункул в недоумении посмотрел на до неузнаваемости изменившегося мальчишку. Ему стало не по себе от дикого обжигающего взгляда янтарных глаз Эдварда, так что Энви неосознанно начал пятиться назад, прочь от спятившего алхимика. В считанные секунды, не успев ничего понять, Зависть оказался на земле, посреди надгробий, сваленный с ног молниеносно оказавшимся рядом мальчишкой. Энви попытался вывернуться из-под алхимика, но Эдвард крепко прижимал его к земле, упираясь обеими руками ему в грудь. Тогда гомункул начал трансформировать свое тело, намереваясь сбросить с себя Элрика, обратившись в гигантского пса. Угадав замысел Энви, Эдвард быстро свел ладони вместе и коснулся руками тела гомункула, применив алхимию разрушения. Брызнувшая кровь от поврежденной плоти капнула на лицо не контролирующего себя мальчишки, возбудив в нем звериную жажду неистового насилия. Нечеловеческий крик боли раненого гомункула взвился к темным небесам, но он был без малейшей жалости поглощен оглушительным раскатом сурового грома… — Ты не сможешь преобразовать себя, пока твое тело не регенерирует полностью, — хрипло прошипел Эдвард. — А я не дам тебе возможности восстановиться, поэтому ты беспомощен! Можешь поблагодарить своего братца Грида за науку. Энви как будто не слышал, что говорил ему Эдвард, или отказывался понимать смысл сказанных им слов, поэтому он продолжал вырываться, несмотря на боль в вывороченной грудной клетке. Внезапно Энви замер в страхе: Эдвард резким движением сорвал одежду с его бедер и стал расстегивать на себе брюки. Потом Стальной алхимик поддел ладони под ягодицы Зависти, заставляя того приподняться. — Ч-че-е-ерт!!! — взвыл Энви, когда чужая возбужденная плоть вторглась в его тело. — Ничтожество! Пусти меня! Энви рванулся назад, желая высвободиться от проникшего в него наглого мальчишки, только это лишь сильнее взбесило алхимика, и Эдвард, снова применив разрушение плоти, на этот раз лишил гомункула рук по самые плечи. Пронзительный крик Зависти огласил пространство над погруженным во мрак ненастья кладбищем. Подавив сопротивление гомункула, Эдвард грубо стиснул бедра Энви, принуждая его двигаться себе навстречу. Алхимик сразу взял быстрый темп, все глубже врываясь в горячее тело псевдочеловека, желая таким образом причинить своему врагу как можно большее мучение и заставить его страдать, а Зависть, лишенный возможности вырваться, мог лишь стонать от тупой боли и глухо рычать от сдавившего его горло бессилия. Одурманенный гневом и ненавистью, порабощенный этими эмоциями Эдвард Элрик, ощущая под собой живое трепещущее тело и чувствуя полноту обладания кем-то, кого он презирал, упивался своим превосходством над беспомощным противником и наслаждался унижением извивающегося под ним врага. Вокруг двоих распростертых на земле парней непрестанно вспыхивали ослепительные стрелы молний, сопровождаемые громкими ударами грома. Низкое небо, заволоченное черными тучами, не в силах больше сдерживать напор отяжелевшей влаги, внезапно прорвалось частым, секущим, словно отточенные бритвы, дождем, переходящим в плотный безудержный ливень, но даже плач стихии не сумел отрезвить зараженного жаждой насилия юного алхимика… Между тем регенерация сделала свое дело, и Энви, почувствовав вернувшуюся силу, приподнялся на локте и правой рукой наотмашь нанес Эдварду удар. Удар, не достигший цели и перехваченный моментально среагировавшим алхимиком. Элрик животной хваткой вцепился в горло гомункула, снова прижав его к земле. Зависть выгнулся и закричал, захлебываясь кровью, хлынувшей из его рта: Эдвард металлической рукой проломил его грудную клетку и сжал учащенно бьющееся сердце гомункула. — Если это еще раз повторится, я раздавлю твой философский камень. Эта угроза не была фальшью. Такой тон не терпел возражений. И Энви пришлось покориться, позволяя победителю делать с ним все, что ему вздумается… Эдвард вытащил руку из груди Зависти, и оставленная им рана начала затягиваться. Гомункул, склоненный к повиновению, лишь сдержанно простонал и болезненно сжал редкую и пожухлую траву дрожащими пальцами, когда Элрик возобновил прерванное занятие, и упругий член Стального алхимика продолжил разрывать его изнутри… За все время физической близости с Энви, Эдвард ни разу не взглянул ему в лицо, но когда гомункул вдруг всхлипнул, еле слышно, как-то по-детски, юный алхимик поднял на него свой взгляд и встретился с холодными фиолетовыми глазами… По лицу Зависти стекали бесконечные потоки ливневых струй, и казалось, что это — обжигающие слезы страдания, умоляющие мучителя прекратить этот кошмар… В сердце мальчика что-то больно кольнуло, и он испугался собственных действий. Ему стало так противно и мерзко от самого себя, но остановиться Эдвард уже не мог, где-то в глубине своей темной сущности все еще желая довести начатое до конца. Запустив стальную руку в мокрые и испачканные грязью волосы гомункула, Элрик приподнял его голову и склонился к его лицу. Энви не смотрел на золотоволосого парня, обратив глаза к рыдающему небу, только ощущал его неровное дыхание на своих губах и мерные толчки его напряженного фаллоса в завоеванном им анусе. Но Зависти показалось, что движения Эдварда стали медленнее и осторожнее, словно он пытался немного утишить причиненную им боль. Потом Стальной алхимик запрокинул голову Энви, выгибая его стройное тело, и коснулся влажными от дождя губами пульсирующей артерии на горле гомункула. Замерзшими пальцами он бережно провел по шее Зависти, погладил выступающие на его груди ребра, его тренированный торс и затем охватил рукой восставшую плоть Энви, начав ритмично ласкать его от головки до основания. Гомункул, до крови прикусив губу, приглушенно простонал, извергнув горячее семя прямо в ладонь ласкающего его Элрика. Следом кончил и Эдвард, сразу же покинув узкое отверстие меж бедер искусственного человека. Юный алхимик скоро оправился, застегнул брюки и поднялся на ноги. Он был мокрым, растрепанным, его одежда небрежно висела и прилипала к телу. Золотые волосы выбились из тугой косы и неаккуратными прядями свисали на лицо. Эдвард не смотрел на Энви, все еще лежащего на земле, размокшей и набухшей от сильного дождя. Не мог смотреть… Его охватил жгучий стыд и невыразимое отвращение к себе самому. Вернувшемуся из заточения в клетке собственных эмоций прежнему Стальному захотелось со всех ног броситься прочь от места совершенного им непростительного деяния, но мальчик, уставший, выдохшийся и ошеломленный, едва делал неверные шаги. Только покинув территорию злополучного кладбища, к Эдварду вернулось немного сил, и он, подгоняемый жестким кнутом совести, кинулся бежать — под спасительную защиту стен своей комнаты. Энви, когда Элрик, наконец, оставил его в покое, перевернулся на бок и свернулся маленьким дрожащим комочком. Он тоже не мог смотреть на Эдварда — от боли, обиды и унижения. И даже когда Стальной алхимик ушел, Зависть остался лежать на прежнем месте, под струящимся ледяным дождем, позволяя ливню остудить жар его горечи и смыть с него этот жестокий позор.