Последние

      Однажды, бесцельно бродя по деревне, я видел, как должны тренироваться бесклановые. Мальчишка на пару лет младше меня качает пресс вниз головой на дереве, зацепившись ногами. Под деревом девочка лет пяти ходит на руках — на стопы ног поставлен таз с водой. Она аккуратно передвигает таз с одной ноги на другую, и идет почти на пальцах. На обоих — одинаковые серые штаны. Оба уже уверенно используют чакру — видно, что это им так же привычно, как их гражданским сверстникам гонять мяч и прыгать через скакалку.       Сводить бы сюда наших принцесс, Хьюга и Яманака, а так же Харуно, чтоб посмотрели, как надо учиться.       Кабуто бы наверняка загадочно улыбнулся и сказал что-нибудь многосмысленное и издевательское. Что меня в нем восхищает — он мастер неявных оскорблений. Скажет что-нибудь, и даже вежливо, а ты стоишь, как болван, и пытаешься понять: что это было?       А ведь он может меня убить. Бедный пацан, у которого в голове биджу знает, какой кисель, умудрившийся стать замечательным медиком, вцепившийся, как в последнюю опору, в человека, проявившего видимость искренности…       Решит вот, что от меня Орочимару-сама будет больше вреда, чем пользы — и привет. Ему уверенности и фанатизма хватит.       Но, как человек и работник, он мне нравится.       Я тренировался, изучая шаринган, и все больше понимал, какая мне досталась грозная и опасная штука.       Наши глаза — это двери… куда-то. Обычный глаз — оптический прибор, он принимает отраженный свет, а шаринган напротив излучает. Как фонарь… нет. Скорее, как отверстие в стене нашего мира, из которого льется свет иной. И источник этого света, который где-то далеко, но в то же время у меня в голове, невообразимо силен. Я даже не пытался его коснуться, осознать — слишком огромно.       Блин блинский. Что ж это за штука такая… Да если у меня получится ухватить хоть часть этой силы, я не то, что Наруто и Итачи с Орочимару уделаю, я Хашираму с Мадарой в баранку сверну, и биджу за хвосты переловлю!       И если все мои нынешние, еще даже не до конца развитые возможности, мне дал обычный шаринган, то страшно подумать о Мангеке. Неудивительно, что эти глаза теряют зрение — дивно, скорее, то, что они не взрываются нахрен. И прямо сейчас мне надо начинать придумывать выход, потому, что Мангеке у меня будет наверняка. Ведь эта дверь в голове, я чувствовала, приоткрыта от силы на сотую долю. Как ее выдержать — распахнутой во всю ширь?       Как рождаются Мангеке? Заявлено — от боли потери. Кого потеряли Мадара и его брат? Отца? Друзей? Хотя, это неважно. Важно другое — они не первые, кто получил такую силу. И, почитав хроники, я сделал вывод, что Мадара из всех владельцев Мангеке самый нормальный.       Да-да! Его братец, лапочка-Изуна, от улыбки которого растекались лужицей все женщины и половина мужчин… любил поразвлечься с пленными, обоего пола, и последствия своих развлечений лично прибирал «чтоб не пугать народ».       Ханами Огненный Цветок была бы просто нервной женщиной, если б от ее истерик не выгорали города.       Масао Слепой Убийца в плену у Сенджу потерял глаза, но его отбили. Неизвестно, поехал ли он крышей из-за Мангеке или из-за пыток в плену, но тоже был любителем поразвлечься. Он развил в себе способность, сходную с Камуи, ночью проникал в один из домов лесного клана, обездвиживал обитателей и аккуратно потрошил. Вытаскивал внутренности, развешивал по комнатам кишки. Поймать его так и не смогли, но однажды он просто бесследно исчез.       Бесноватый Акира на этом фоне имел почти невинную привычку: смахнув своей катаной врагу голову, начинал ее жрать.       Другие владельцы Мангеке обладали сходными характерами, и самым безобидным среди них был наркоман и пьяница Кайен. Иные же — маньяк на маньяке. И Мадара со своей идеей в сравнении с ними просто скромный мечтатель… ну, может, еще немного мазохист. Всего-то и хочет — мир во всем мире и всеобщее счастье. И Хашираму, а как же.       Что мангеке делает с мозгами пользователя? Итачи съехал уже давно и конкретно, а через сон я подробностей не вижу.       Порой я думал: может, ну его на хрен? Обойдусь без этой опасной силы. Хотелось все бросить, уйти в горы, сменить внешность — техника для этого была уже готова. Но тут же вспоминалось — не выйдет.       Единственный мой шанс на спокойную жизнь — изловить Черного Зецу и взорвать на хрен плиту Рикудо.       Мои родители превращаются в демонов.       Выйдя из дому этой ночью, я огляделся, и тут с неба бросилась черная тень — папаша решил проверить меня неожиданным нападением. Пару минут мы скакали по двору под смех сидящей на крыше матери.       — Ты стал тэнгу? — спросил я, когда был условно убит.       — Не знаю, — отец пожал плечами и громадные черные крылья развернулись, как боевой веер. — Но летать — это здорово.       Вот это да. Впервые вижу, чтоб он так улыбался. И глаза… другие, густо-черные, с рубиновым зерном зрачка — но есть! Уже не пустые провалы!       — Я чувствую, что если ты захочешь, то можешь стать таким же. В тебе много странного, много силы, и есть крепкая воля. Ты станешь мастером меча и превзойдешь своего брата. И ты понимаешь то, чего не смог понять он.       — Отец, почему с ним так вышло? — тихо спросил я. — Почему чужие люди стали ему важнее семьи?       — Почему… — он поднял голову к небу, и луна посеребрила волосы и перья сложенных крыльев. — Он слабый. Духовно слабый. Это тебя мы берегли, да еще идеи эти дурацкие… мол, пусть у детей будет детство, не надо их ничему учить, знают, за какой конец меч держать, и хватит с них. А мы научились и навидались такого, о чем сейчас говорить неприлично. У меня к десяти годам гора трупов была за плечами. И никогда меня не пугали до потери воли распоротые кишки и отрубленные головы. Наша семья такова, что боль и ярость лишь придают нам силы. На страх мы отвечаем гневом. Кто ж знал, что мой сын окажется таким… цветочком? Да потрогай уже, вижу, что у тебя руки чешутся. Только не вздумай перья выдирать…       — Папа!..       — А где мама? — спросил я после десяти минут валяния по траве. Перья оказались гладкие, очень прочные и с острыми кончиками, на свету блестели, как полированные. Ох, мне бы такие.       — Летает, — отец, улегшись на траве, указал куда-то вверх. — Она такая красивая с крыльями…       — А…, а остальные?       — Тоже. Те, кто уже изменился, летают, те, кто еще нет, завидуют или сидят по углам… плохо это. Спина чешется, ногти, — он продемонстрировал мне кисть руки, украшенную острыми когтями, — словно клещами выдирают. Тошнит, голова болит и кружится — как с похмелья. Даже и не скажешь, что мертвый. А потом такой восторг нападает, летишь, куда попало, смеешься, как безумный… я первым «перелинял», Микото еще не отпустило, остальные в процессе.       — Как ты думаешь — что с вами происходит?       — Что бы это ни было, угрозы оно не несет. Я чувствую. Мне кажется… сын, это только мои мысли! что два мира, людей и духов, сливаются здесь. Сначала ложь и преступление, сделанное руками ребенка, потом отсутствие похорон по правилам… ткань жизни протерлась и порвалась, впустив чужое, коснувшееся наших душ. Из таких мест люди, обычно, уходят. Но ты жил здесь, тосковал, пытался убить себя… поганец мелкий, знал бы ты, чего мы натерпелись! И ты, словно гвоздь, приколотил один мир к другому. Благодаря этому мы сохранили память, нас не унесло на перерождение по той реке… потом ты позвал сюда друга. Жизни стало больше, но он с рождения был отмечен неведомым, и здесь оно проникло в него еще глубже. Он стал вторым таким гвоздем и дело пошло быстрее. Потом появились другие люди… знаешь, здесь будут редко рождаться дети. Но если будут — мы сможем воплощаться в их телах.       — Так те девочки…       — Да, они Учиха. Не знаю, какие у них будут способности, но можешь смело принимать их в клан. И вот что, сын. Реши, что ты будешь делать с деревней.       — Что?       — Мы стали сильнее. Еще немного — и граница квартала не сможет нас удержать. Я и сам изрядно зол, но мне под силу будет ограничить себя несколькими истинными виновниками. Но другие считают себя преданными, и я их понимаю. Нас ненавидели и боялись те, кого мы защищали. Не думаешь же ты, что вся наша работа заключалась в разгоне пьяных драк и ловле воров на базаре?       — Нет…, но что я могу сделать?       — Ты — Глава. Если ты прикажешь, мы подчинимся.       — Я еще даже генином не стал.       — Не всегда Главу выбирали по силе. Почти никогда. Мы признавали тех, кто умел быстро принимать верные решения. Забота о своих и молниеносная реакция на угрозы — вот, что нам нужно от того, кому мы доверяем себя. Ты показал себя достойным, поэтому… я жду твоего слова.       — Вот как… ладно. Я запрещаю вам причинять вред жителям деревни. И не беспокойся о той шайке — их и без вас достанут, поверьте. И потом, простое убийство, это слишком снисходительно для тех, кто обрекает людей на смерть ради власти и денег.       — Хорошо, Саске. Ты настоящий Учиха — злопамятный и отважный.       Мы еще долго говорили, гуляя в саду. Отец рассказывал, как здорово летать, как Учиха изучают неведомый мир, как там красиво и странно. А я завидовал и отчаянно хотел туда попасть. Обязательно стану демоном, только для того, чтоб увидеть все чудеса, о которых услышал.       — Будь осторожен с Сенджу. — сказал мне отец на прощание. — Я еще застал последних из этого клана. Знаешь, чем они мне не нравились? Они руководствовались в поступках каким-то странным понятием, которое называли честью. Вся его суть выражается в словах: Сенджу хорошие, а те, кто с ними не согласен, плохие. Сенджу может совершить чудовищную подлость, и даже этого не понять — он же хороший! А потом отболтаться сумеет, перед другими и перед собой. У нас никогда не бывало привычки называть подлость подвигом.       Последняя, кто носит эту фамилию, по счастью, всего лишь избалованная девчонка, ты сумеешь с ней разобраться. А твой друг уже считает себя Учихой. Но я не знаю, что он сделает, если ты его в чем-то разочаруешь.       — Я люблю его, папа.       Отец тяжело вздохнул.       — Что ж… видно, такова наша судьба. Из века в век — на те же грабли.       Это было похоже на огненный снег.       Сверкающие, золотые, рыжие, алые хлопья кружились в вихре синего ветра, поднимаясь ввысь, расписывая черные своды пещеры теплым сиянием. Огонь горел ни на чем, сам по себе, не касаясь пола. А вокруг, на камнях, словно кучки растрепанных перьев, лежали тела.       Вот один пошевелился, приподняв голову — острое птичье лицо с огромными чернильными глазами. Сел, принялся рассматривать свои руки, особенно уделяя внимание хищным черным когтям. Передернул плечами, распахивая крылья, хлопнувшие, как полотно на ветру.       Вот очнулся другой.       Пещера наполнялась голосами: все удивлялись себе и друг другу, дергали перья, смеялись, пробовали летать. Кто-то уже осматривался, оценивая изменившуюся обстановку. Кто-то громко сожалел об отсутствии сакэ. Кто-то, отыскав кунай, выцарапывал на камне веер.       Смерть сильнее жизни? Может быть. Но жизнь все равно побеждает.