Кания

— Я хочу убить тебя, — шипела Алаэйра, — никогда и ничего не хотела так сильно. Слова почти потонули в порыве налетевшего с севера ветра, но злоба, которой пропитывала их альвийка, была столь сильна, что казалось, будто её можно потрогать руками. Или избить одного задумчивого Говорящего с Вьюгой. — Я знаю, — еле заметно кивнул Латариан, которого, похоже, слова Алаэйры нисколько не тронули. Он воспринимал их как данность — как снег, укрывавший ветви деревьев, как холод, властвовавший в этих землях от начала времён, как многие и многие другие вещи, которые должны были случиться и обязательно случатся. Злоба и обида девочки его не волновали. Да и вряд ли могло взволновать что-либо вообще. Он жил слишком долго, чтобы быть подверженным низшим эмоциям. Слишком давно носил ошейник, чтобы самолично распоряжаться собственными мыслями. Хотя все эти стенания об утраченном посохе действительно начинали раздражать. Назойливая букашка, которая никак не желает признать, что её могут раздавить одним движением пальца. Алаэйра не нравилась ему. Точнее, не сама Алаэйра, а то, что она собой олицетворяла. Глупая, дикая, лживая и недальновидная. Жаждущая власти и силы — сама даже не способная понять, зачем. Она ничем не отличается от любого другого альва, сотни которых сегодня погибли от его руки. Ничем не отличается от миллионов других, населяющих Лес. Отвратительное создание. Свобода испортила её. Испортила весь их народ. Рождённые слугами — обретя нежданную свободу, альвы потеряли собственную суть. Перестали быть собой. Латариану не нравилось это. Не нравилось самолично наблюдать за вырождением собственного народа. Но, как ни странно, именно Алаэйре предстояло вернуть альвам то, что они потеряли во время Исхода Богов*. Как бы ни была испорчена эта никчёмная девочка, в ней ещё осталось что-то… Затухающая искра, из которой может возгореться настоящий пожар, который пройдёт по всему Лесу, убивая старое и открывая дорогу новому. Альвы вернут утраченное. Цепи снова скуют беспокойные сердца. Но прежде следует сковать только одно сердце. Охладить пыл одной беспокойной девочки и сотворить из неё ту, кем ей надлежит быть. Трудная задача, даже для Латариана, но Госпожа пробудила ото сна именно его, а значит видела, что он справится. Она знала это, а большей уверенности Латариану и не требовалось. Истинный раб никогда не станет сомневается в воле хозяев. — Я всё равно убью тебя, — шипела Алаэйра, не выпуская из рук нож с зазубренным каменным лезвием. — За то, что ты сделал с моим посохом, я выпущу твои проклятые кишки! — Твой посох разрушен, прими это как данность и смирись, — после секундной паузы ответил Латариан. — Что? — взвилась Алаэйра. — Да как ты смеешь так говорить?! Как ты, ублюдочный херов ублюдок, смеешь говорить так о моём посохе?! — Твой. Посох. Разрушен. Смирись, — повторил Латариан, внимательно посмотрев на Алаэйру и приложив к словам небольшую толику силы, которой так щедро одарила его Госпожа. Он коснулся её разума, с лёгкостью отыскав ту часть, что была заполнена скорбью об утраченной игрушке. Довольно большую часть. Криво ухмыльнувшись тому, насколько великим значением Алаэйра наделяла эту безделушку, он загнал мысли о посохе в самый дальний край её сознания, освобождая место для куда более полезных мыслей. Грубый и не самый долговечный метод, но если бы Латариану пришлось ещё несколько дней выслушивать её надоедливое нытьё об утраченной посохе, он бы, скорее всего, не выдержал и вырвал глупой девчонке язык, поставив свою миссию под угрозу. А такого допустить нельзя. — Я… — Алаэйра несколько раз моргнула и судорожно огляделась по сторонам, словно пытаясь понять, где оказалась, а затем вернулась взглядом к Латариану. — Я… — Не так уж он и хорош был, этот посох? — спросил Латариан, вновь отвернувшись от неё, устремив взгляд куда-то за линию деревьев. — Д-действительно, — неуверенно пробормотала Алаэйра. — Тебе больше не стоит о нём беспокоиться. — Не стоит? — переспросила альвийка. — Но… но… — Не стоит, — кивнул Латариан, — ведь ты получила что-то намного большее, чем крупица силы, заключённая в том камне. Взгляни. С этими словами он неторопливо извлёк из заплечного мешка небольшой, начищенный до зеркального блеска лист бронзы. Алаэйра приняла «зеркало» из рук Латариана и взглянула на своё отражение. Взглянула на свежую татуировку, опоясывавшую горло, словно ошейник. Точно такую же, как и на шее самого Латариана. Переплетение рун и знаков древнего, давно забытого языка, которым Госпожа одаряла каждого из своих рабов. Знак чистоты, верности и силы. Частичка прошлого, которое ворвалось в этот мир через созданный Латарианом разрыв. Алаэйра замерла в немом удивлении. Она испугалась, разозлилась, захотела сбежать или спрятаться. Всё это Латариан легко читал в её крохотном никчёмном умишке. Но также он видел слабый отзвук узнавания. Да. Она узнала метку. Не разумом, о нет, разум этой девочки был прост, как мешок картошки. Но память поколений, тех, кто жил за сотни лет до неё… да, в ней и звучал тот отзвук. Память народа, которым они были когда-то. Пусть свыкнется с этим, несомненно, новым для неё ощущением. Пусть совершит первый, короткий и беглый взгляд на свою новую судьбу. Ей ещё многое предстоит принять и понять, ну а пока… Пока Латариан опустил взгляд к оставленному ими лагерю таиоров — месту, где разворачивалась другая, не менее интересная борьба. Ашкилари. У него не было имени, только прозвище. Шат’Инкхар. Чёрный Змей. Так его нарекла Госпожа. Но время для этого прозвища ещё не пришло. Ашкилари ещё не ступил на уготованный ему путь. Пока он звал себя просто – «Инкар». Змей. Маленький. Испуганный. Потерянный. И если Алаэйре надлежало стать пожаром, который очистит альвов и вернёт их к той жизни, что была отмерена им Богами, то Инкар… ему Госпожа пророчила целый мир, все народы и цивилизации, зародившиеся вне Леса. Целый мир, полный холода, предательства и крови. Редкая честь, которой удостаиваются лишь самые достойные. Но сейчас Латариан видел перед собой только умирающего подростка. Маг полз по снегу, оставляя за собой длинный кровавый след, и отчаянно цеплялся за жизнь, невзирая на то, что, согласно всем законам логики и мироздания, должен был погибнуть. Его должен был убить ритуал. Он должен был умереть, не вынеся того, что последовало дальше. Он должен был погибнуть от холода, усталости и боли. Должен. Но всё ещё цеплялся за жизнь. Воистину власть Госпожи не знает пределов, и даже смерть отступается в страхе перед Её величием. Судьба — не более чем глина в Её божественных руках. И радость оттого, что именно Латариану предстоит стать свидетелем и непосредственным участником исполнения воли Госпожи, дарила ему истинное вдохновение, какое не дано постичь никому из смертных. Пусть маг ползёт. Пусть страдает и преодолевает собственную смерть. Пусть борется с судьбой и собственной историей. Пусть верит, что у него есть свобода воли и выбора. Пусть. Латариан будет наблюдать за ним. Следить за тем, чтобы мальчишка ни на миг не усомнился в том, что ему действительно удалось вырваться из-под власти Госпожи. Будет вести его по пути, который она проложила для него.

***

Боль раскалёнными плетьми рвала разум. Холод неторопливо подбирался к самому сердцу. Смерть уже рядом. Она долго ждала его возвращения и теперь уж точно не упустит добычу. Инкар слышал её. Слышал шелест обледеневшего савана у себя за спиной. Вытянуть руку. Впиться когтями в промёзршую землю. Подтянуться. Ползти. Вперёд. Как можно дальше. Нужно убраться как можно дальше. Снег и лёд царапают кожу. Он чувствует на себе, под собой, везде горячую кровь. Чужую кровь. Она обжигает не хуже ледяного мороза, но сейчас, конкретно сейчас Инкар не обращал внимания на боль и на чудовищный холод. Не обращал внимания на усталость, страх и голод. Только одно имело смысл в этой жизни: ползти, двигаться вперёд, уйти как можно дальше. Чтобы встать на ноги, не хватало сил. Проклятье, их не хватало даже на то, чтобы связать хоть пару мыслей, чтобы оглядеться по сторонам и понять, куда его забросило заклятье. Но даже сейчас он понимал — опасность не миновала, а наоборот, только умножилась. Слишком силён запах смерти, царившей вокруг, слишком много жизней было отдано, чтобы прорвать завесу между Тар и Миром Света. Нужно уходить. Нужно вытянуть руку, нужно ухватиться за ногу мертвеца, подтянуться, двигаться дальше. Нужно бежать, прежде чем Она настигнет его. Инкар видел впереди лес. Живые, настоящие деревья, которые дадут защиту и позволят набраться сил. Они совсем рядом. Протяни руку, ухватись, тащи собственное тело, словно какой-то мешок с камнями. Двигайся или умрёшь. Сил уже не хватает на то, чтобы ползти вперёд. Сил не осталось даже на то, чтобы вдохнуть морозного воздуха. Лес так близко, но он никогда не дойдёт до него. Он умрёт здесь, в тени проклятого алтаря. «Нет! — мелькнула мысль, преисполненная такой злостью, на которую был способен лишь тот, кто прошёл через пустыню только для того, чтобы умереть прямо у озера с пресной водой. — Ни за что!» Злость мешалась с отчаянной жаждой жить. Он не сдавался. Не позволял себе сдаваться. Он полз вперёд, потому что должен был жить. Должен.

***

— Он красивый, — нерешительно или, скорее, задумчиво произнесла Алаэйра, отвлекаясь от созерцания татуировки, красующейся на её шее. Теперь она, как и Латариан, смотрела на мага, распростёртого среди мёртвых таиоров. Ей никогда не доводилось видеть ашкилари до сего момента. Только слышать о них — старые глупые байки о рогатых колдунах, живущих среди людей. Но слова не передавали и толики того, чем являлись ашкилари на самом деле. Алаэйра видела там, внизу, по-настоящему красивого мужчину… или подростка, или молодого мужчину. Не так уж важно. У него не было идеального тела или лица, которыми славились альвы, не было лёгкости движений или призрачной грации. Но Боги наделили его кое-чем намного более важным — настоящей живой красотой, о которой альвам с их холодными и совершенными мордами оставалось только мечтать. Глядя на его поджарое мускулистое тело, Алаэйра неожиданно для себя обнаружила, что хочет его. Хочет трахаться с ним сутки напролёт, а потом подохнуть, не слезая с его члена. И это, пожалуй, была бы не самая плохая смерть. — Я хочу его, — незамедлительно сообщила Алаэйра. Если среди альвов и существовало хоть какое-то понятие сдержанности и стыда, то к ней оно явно не относилось. — Хочу его прямо сейчас. Латариан, заслышав подобное, обернулся к ней и с оттенком раздражения и усталости произнёс: — Оставь свои фантазии при себе. Сейчас твой разум должен быть занят совершенно иными материями, а не тем, что скрывается у тебя между ног. Но слова его пролетели мимо Алаэйры. Желание нисколько не уменьшалось, а наоборот, с каждой секундой только крепло. Никогда ни к кому другому Алаэйра не чувствовала подобного. И только слабая пульсация татуировки, опоясывающей шею, не давала ей совершить глупость. Очень желанную глупость. — Мы с ними словно две стороны одной монеты, — вновь заговорил Латариан, но раздражения в его голосе на этот раз было куда меньше. — Невероятно разные, но вместе с этим прекрасно дополняющие друг друга. Шутка творцов. Игра, в чьи сети попадается едва ли не каждый альв, которому выпадает возможность увидеть ашкилари. Они превосходят нас во всём. Мы завидуем им. Хотим быть такими же. Хотим получить хотя бы частичку того, чем одарили их собственные Боги. У них есть магия, а у нас не осталось ничего, кроме обрывков памяти о давно ушедших Богах. Мы хотим быть как они. Цельными. Настоящими. Это будет всегда. При каждом взгляде на ашкилари ты будешь чувствовать подобное. Но сейчас держи свои желания под контролем, Алаэйра, — это первый и самый важный из уроков, который тебе придётся учить на протяжении всей жизни. Держи желания под контролем. — Не хочу, — только и ответила она. — Это мои желания. С какой стати я не должна их воплощать в жизнь? Чтобы стать такой же старой и унылой, как и ты? — Чтобы сохранить жизнь, — пожав плечами, ответил Латариан. — Достаточная мотивация? Алаэйра не ответила. Жить или трахаться — никогда ещё перед ней не стояло такого сложного выбора. Лучше, наверное, всё-таки жить. Но взгляд, помимо воли, вновь возвращался к ползущему по снегу ашкилари. Хотя нет. Он уже не полз. Просто лежал на снегу и смотрел в небо. Жёлтые змеиные глаза были открыты, и в них ещё теплился слабый огонёк жизни… но надолго ли его хватит? — Мы не должны ему помочь? Он же умирает, — пробормотала Алаэйра, в голове которой нескромные желания медленно отступали из-за какого-то почти незнакомого чувства. Если бы она в своей короткой жизни проявляла заботу хоть о ком-то, кроме себя любимой, то, несомненно, узнала бы зарождающийся страх за жизнь другого существа. — Именно этим я и занимаюсь, — ответил Латариан, и только сейчас Алаэйра увидела, что камень, висящий на груди Говорящего, мерцает слабым голубоватым светом, а на поверхности его отражаются какие-то странные образы. Лес. Заснеженная тропа. Фигура, бредущая между деревьев. Человек. Один из тех, с кем она билась в пустошах. — Что ты… — только и смогла вымолвить Алаэйра, непроизвольно отползая на полшага назад — ветка, на которой они расположились, совсем не оставляла пространства для манёвра. — Указываю путь, — только и ответил Латариан, даже не взглянув в сторону Алаэйры.

***

Сколько прошло времени? Минута или столетие? Невозможно понять. Невозможно осмыслить. Время потеряло свою текучесть, обратившись каким-то неведомым монолитом. Громадный, неподъёмный. Ничто не могло сдвинуть его с места, ничто не могло раскрутить застывший маховик. Перед глазами Инкара мелькали образы прошлого — картины того, что он должен был считать своей жизнью, но сейчас они казались такими далёкими, такими чужими. Заснеженная поляна растворилась в грёзах измученного разума. Он шёл по улице опустевшего города. Маленький мальчик, оторванный от родителей. Инкар осторожно ступал по припорошённым снегом камням, боясь лишним звуком или движением разбудить тени, прячущиеся в брошенных, забытых домах, хмуро глядящих на него пустыми чернеющими провалами окон. Что-то ужасное случилось здесь. Что-то невероятно неправильное. Эта мысль терзала его с самого начала, с первого же дня, проведённого на пустынных улицах. Она звенела в разуме, когда он заглядывал в пустые дома, появлялась, стоило ему только поднять взгляд к небесам… к угольно-чёрным, прорезаемым сполохами лилового огня, небесам. Сколько прошло времени? Сколько? Он прятался. Искал убежище в разрушающихся домах. Спал, просыпаясь от каждого шороха. Он плакал. Каждый раз, пробуждаясь от беспокойного сна, он видел перед собой всё ту же картину — всё то же беспросветное одиночество и пустоту. Он плакал, потому что понимал, что никто и никогда не сможет найти этот неправильный город. Никто и никогда не вернёт ему родителей. Сколько прошло времени? Годы. Десятки лет. А может, и больше. Он обошёл каждую улочку. Залез в каждый дом, но так никого и не нашёл. Никого живого. Никого мёртвого. Страшнее смерти может быть только пустота, и Инкар оказался в самом её центре. Воплощение пустоты и неправильности — вот чем был этот город. Здесь не было солнца и тепла. Не было голода и жажды. Даже времени здесь не было. Минули десятки лет, а он так и остался шестилетним мальчишкой. Десятки лет, а он даже не понял этого. Он искал маму, звал отца и мечтал о том, чтобы ещё раз увидеть солнце. Десятки лет. Тот день не отличался ничем от всех прочих. Всё тот же холод и пустота. Всё то же одиночество. Он, как и всегда, прятался в разрушенном доме, всё глубже отдаваясь отчаянью, которое никогда не должен был познать маленький мальчик. Отчаянью, которое заставляет совершать самые страшные ошибки. Он звал, просил и умолял, чтобы кто-то, хоть кто-то забрал его из этого места. Хоть кто-то. Опасное желание. Она услышала его мольбу. Она пришла, преодолев границы возможного и невозможного. Горящие синим огнём глаза, лицо, лишённое рта, длинные заострённые уши, платье, сотканное из переплетений тьмы и света. Она позвала его, и он вышел из своего укрытия. Она взяла его за руку, и он увидел всю бездну безумия и злобы, которую призвал своей бездумной мольбой, но бежать было слишком поздно. Малтара’Шат. От звука её проклятого имени пошли трещинами стены немногих уцелевших домов, а на улицы обрушился дождь из раскалённого железа. Одна ловушка сменилась другой, куда более страшной и жестокой. Малтара сжимала его ладонь. Она не отпустит его. Никогда не отпустит. Он больше не увидит солнца. Не почувствует тепла на своей коже. Никогда. Больше никогда. Губы растянулись в кривой ухмылке. Наступил миг просветления, и видения прошлого отступили туда, где им самое место — в такую бездну разума, откуда они никогда не выберутся. Он лежал, перевернувшись на спину. Боль, изнеможение и скорая смерть никуда не делись, они всё это время были рядом, но сейчас… сейчас он лежал на холодном снегу и смотрел на солнце. Слабое закатное солнце, уже почти скрывшееся за неровной линией деревьев. Солнце, чьи лучи едва заметно касались окровавленной кожи, давало слабое, почти неощутимое тепло. Забытое, но такое прекрасное. — Я победил, умалишённая сука, — одними губами прошептал Инкар, чувствуя, что сознание вновь угасает. — Даже если умру здесь, я победил тебя…

***

— Ты сделала это? — Да, — кивнула Алаэйра. — Вложила прямо в руку, когда он потерял сознание. — Хорошо, — кивнул Латариан. — Надеюсь, он тебя не заметил? — Нет, — помотала головой Алаэйра. — Он даже не смотрел в мою сторону. Только бормотал что-то. Шипел. Наверное, это были слова, но я их не разобрала. — Ашкилари, — выдохнул Латариан, и на лице его мелькнула слабая улыбка. — Никогда не покидают мир без последней пафосной речи. Наверное, это у них в крови. — Что? — Ничего, — ответил Латариан, улыбка которого угасла едва ли не быстрее, чем появилась. — Ты всё сделала правильно. Я бы даже мог похвалить тебя, но, боюсь, ты совершишь какую-нибудь глупость, прежде чем я закончу предложение. — Ублюдок, — сказала Алаэйра, отвернувшись. — Я же говорил, — хмыкнул Латариан. — Но над твоим поведением мы будем работать уже после того, как обеспечим компанию нашему дорогому Инкару. — Компанию? — спросила альвийка, чья обида сгинула под гнётом неуёмного любопытства. — Ты про того человека в лесу? — Да. Он уже скоро будет здесь. — Ты говорил, что указывал путь. Ему? — Именно. — Колдовством? — Твоя прозорливость не перестаёт меня поражать, девочка. — Хватит насмехаться, ублюдок проклятый, — зарычала Алаэйра. — Я даже не буду спрашивать, на кой хрен ты вёл человека через наш лес, только ответь мне на один вопрос: как ты это сделал? Люди же развеивают магию. — Не просто развеивают, — задумчиво ответил Латариан, — они полностью к ней невосприимчивы. Удивительные создания, хоть и дикие. — Так как ты сделал это? Как указал ему путь? — Скажи, Алаэйра, если я призову ветер, который поднимет за собой несколько снежинок, смогут ли эти снежинки коснуться человека? — Э… — Это называется непрямым воздействием. Я могу заставить дерево пошевелить листьями, могу заставить ветку, лежащую на земле, переломиться, могу заставить дикого зверя пронестись через кусты, и ничто из этого не будет воздействовать на человека напрямую. Но он будет слышать и видеть это. Будет воспринимать так, как нужно мне. Он будет видеть знаки, которые приведут его к тропе, ну а тропа… — Я не понимаю. — Разумеется, — устало кивнул Латариан. — Разумеется, ты не понимаешь. Нам с тобой предстоит ещё долгая работа. Очень долгая и упорная. — Если дело нельзя сделать быстро — это плохое дело, — с подозрением отозвалась Алаэйра. — Отличная логика, — криво усмехнулся Латариан, — просто прекрасная. Для тех, кто живёт в пещерах и увешивает себя украшениями из гениталий врагов. — Я вот не очень поняла — ты говоришь обо всём этом, будто это плохая жизнь. Латариан не ответил. Взгляд альва метнулся вниз, в сторону деревьев, служивших восточной границей таиорского лагеря. Деревьев, среди которых Алаэйра увидела далёкую, почти неразличимую фигуру человека в кожаном доспехе с железными пластинами. — Это он? — Да, — кивнул Латариан. — А теперь замолчи. Он не должен нас услышать. Алаэйра подчинилась. Не потому, что ей нравилось выполнять указания этого надменного членососа, вовсе нет. Просто каждый раз, когда она делала то, что от неё требовал Латариан, по шее растекалось странное, но очень приятное тепло. Словно награда за хорошее поведение. Она молча наблюдала за тем, как человечек, неуверенно оглядываясь на каждом шагу, медленно шёл в сторону алтаря. Он тоже был молодым — почти таким же, как и распростёртый на снегу ашкилари, но, в отличие от мага, человек, на весьма нескромный вкус альвийки, явно не был красавцем. Слишком грубое лицо — словно кто-то поймал беднягу и лупил его по морде здоровенным камнем. Хотя насколько Алаэйра помнила, все люди так выглядели. Удивительные существа, как верно выразился Латариан. Удивительно уродливые. Человечек тем временем почти добрался до алтаря. Он медленно и очень аккуратно ступал по земле, стараясь никак не потревожить тела альвов, которых на поляне всё ещё находилось в избытке, и подобную осторожность Алаэйра никак понять не могла. Они же были мертвы. Пинай их, тыкай палками, да хоть помочись — уже ничего сделать не смогут. Люди странные. Вот и настал долгожданный момент встречи. Человек, увидев лежащего в снегу ашкилари, на несколько мгновений застыл с открытым ртом, что очень позабавило Алаэйру, а затем очень спешно стал вытаскивать свой меч, тут же направив его в сторону распростёртого мага. — Он же не убьёт его? — с лёгким сомнением спросила Алаэйра. — Нет, если ты вложила в его руку этот мешочек, — ответил Латариан. И действительно, человек опустился на корточки рядом с ашкилари и аккуратно забрал что-то из его руки. — Что в нём было? — Душа, — коротко ответил Латариан, не отрываясь от созерцания того, как человек, явно пребывающий не в самом лучшем моральном состоянии, бродит кругами вокруг мага, то подходя ближе, то отскакивая, как от огня. — Душа? — недоверчиво переспросила Алаэйра, чисто технически сомневаясь, что чей-то дух может уместиться в таком крохотном мешочке. — Во всяком случае, он думает именно так. — Не понимаю, — покачала головой Алаэйра. — Тебе и не требуется ничего здесь понимать. Человек тем временем всё-таки пришёл к какому-то решению. Всё так же медленно и очень осторожно он стал стаскивать одежду — шкуры и мех каких-то зверей — с ближайшего мертвеца. Сложно представить, что он чувствовал в этот момент (особенно учитывая тот страх, с которым человечек относился к дохлякам), но действовал он весьма уверено. Маг очнулся. Он слабо вертел головой, и губы его шевелились, будто он что-то говорил, но Алаэйра, разумеется, не слышала со своего места ничего, кроме завываний ветра. Человек тоже говорил. Коротко. Отрывисто. Лицо его было бледным. Почти таким же бледным, как кожа самой Алаэйры. Он боялся? Одежда пошла магу. Человек закутывал его в шкуры и меха. Делал это грубо и надёжно. Ашкилари не сопротивлялся. Его глаза то закрывались, то вновь открывались. Он больше не говорил. Просто смотрел на человека, пытавшегося спасти его жизнь. — Почему он это делает? — нарушила затянувшееся молчание Алаэйра. — Я же сказал — он не должен нас услышать, — поморщился Латариан. — Ответь на один вопрос, и я замолчу, — упорствовала альвийка. — Он помогает ему, потому что верит, — с тяжким вздохом ответил Латариан. — Верит во что? — тут же спросила Алаэйра. Но Латариан не ответил, только поднял руку, показав ей указательный палец — напоминая о том, что она обещала задать только один вопрос. Пришлось смириться. Тем временем человек уже поднял мага на ноги. Правда, держался ашкилари исключительно потому, что человек перекинул его руку через своё плечо и каким-то невероятным усилием потащил рядом с собой. Маг едва-едва переставлял ноги. Они двинулись в том же направлении, каким человек вышел к лагерю, и через несколько минут оба: и ашкилари, и безымянный мальчишка — скрылись с глаз. — Идём, — тут же заговорил Латариан, спрыгивая на нижнюю ветку, — нам больше незачем здесь задерживаться. Алаэйра молча последовала за ним.