Кания

Ветер усиливается. Дурной знак. Каждый, кому удалось выжить в Кании больше года, начинал понимать эту землю. Учился читать знаки, которая она даёт людям, прежде чем обрушиться на них всей своей проклятой силой. И ветер, хренов усиливающийся ветер, особенно в преддверии Долгой Ночи, был одним из таких знаков. Метель. Скоро ударит настоящая, непроглядная метель, и подготовиться к ней можно только одним образом – спрятавшись за крепкими казарменными стенами, истово молясь, чтобы запасов угля хватило для того, чтобы пережить всё это дерьмо. Молитв – вот уж чего у них всегда было в достатке. Куда больше, чем дров, еды или здравого смысла. Но, к сожалению, молитвы плоховато набивают желудок. А уж когда ударит метель и дороги потеряют всякий намёк на проходимость… «То мы опять будем жрать собак», – устало подумал Тарнид, разглядывая далёкую громаду альвского леса. Близко. Слишком. У него в прямом смысле поджилки тряслись от одной только мысли, что альвы прямо сейчас могут смотреть на него, могут прикидывать, кому достанется его, Тарнида, шкура, а кому – оружие. Сучьи остроухие твари. Казалось бы, за столько-то лет уже можно было привыкнуть к ним. Свыкнуться. Но нет. Альвы, будь они трижды прокляты, всегда были острейшей проблемой, о которой никогда нельзя забывать. Ни на миг. Иначе слишком уж велик риск «проснуться мёртвым», как говаривал Мотус. Надо уходить отсюда, уходить как можно скорее, но… Всегда есть «но», верно? Быку нужно время. Хоть немного времени, чтобы придти в себя и дотянуть до тракта. Хотя бы пара часов отдыха могут спасти ему жизнь, и да, рраг побери, Тарнид готов был дать ему эти два часа. Готов рискнуть и попытаться выторговать у проклятой Кании жизнь нартарийца. Два часа. Всего два часа – о большем он и не просил. Два часа без особо дикой метели. Два часа без сраных альвов. Два часа. Он ждал. До рези в глазах вглядывался в пустошь, ждал, отсчитывая удары сердца. Время тянулось медленно. Слишком медленно, и обледеневший камень, на котором Тарнид и обустроил свой наблюдательный пункт, уже начинал ощутимо морозить задницу даже сквозь меховой плащ. Но выбора особо не было: либо стоять, содрогаясь под ударами крепчающего ветра, либо сидеть, всё так же содрогаясь. Ноги у Тарнида были далеко не те, что в пятнадцать лет, и он предпочёл провести эти пару часов сидя, пусть и ценой отмороженного зада. Боль хотя бы отвлекала от усталости. Два часа. Нужно высидеть два часа, а затем поднимать остальных. Метель началась гораздо раньше, чем ожидалось. Сначала ветер поднимал небольшие, почти незаметные вихри из снега и ледяной крошки, затем чуть больше, ещё больше… К концу первого часа Тарнид уже не видел дальше десяти метров перед собой, а уж о том, чтобы расслышать хоть что-то, кроме хищного завывания озверевшей стихии, и речи не шло. Пару раз он покидал свой пост, чтобы проверить солдат, оставшихся в лагере. Все четверо спали. Костёр пусть и слабо, но всё-таки горел. Немного погрев руки в его пламени и проверив Быка, Тарнид вновь возвращался к молчаливому бдению. Ждать было тяжело, но выбора, как и всегда, не было. Солдат делает своё дело. Служит, дерётся, сидит, вглядываясь в даль, а потом умирает. Легионер – совсем не та профессия, где ценили свободную волю. Всегда найдётся кто-то, кто будет решать за тебя. Всегда будет кто-то, указывающий путь. Даже для командиров вроде Тарнида. Даже для Юстара, в чьём подчинении находился весь форт и гарнизон. Даже для командования легиона, разместившегося в Лароте. Всегда будет кто-то, стоящий на ступеньку выше. Кто-то, кто отдаёт приказы. Ну а тебе только и остаётся, что пытаться их выполнить лучшим из возможных способов, оставшись при этом человеком. Вздохнув, Тарнид вернулся к молчаливому созерцанию леса, уже почти начинавшего теряться за поднятым снегом и льдом. Метель только-только заявилась в пустошь, и у них, если подумать, ещё есть время, чтобы урвать остаток отдыха, а затем спокойно доковылять до тракта. А потом – в форт. Под защиту крепких стен и жарко натопленных печей. Форт – форт «Благоразумный», чтоб его – здесь, в царстве снега и пробирающего до костей мороза, казался настоящей землёй обетованной. Да и как же иначе? Там ведь есть тепло. Есть еда и отдых. Лекарь есть, в конце-то концов. Забавно. Чем меньше мы имеем – тем меньше нам требуется, чтобы почувствовать себя счастливыми. Понимают ли люди, живущие в городах, какое это счастье – тепло и крепкие стены, защищающие от ветра? Наверное, нет. Да и рраг с ними. В Канию идут не ради хорошей жизни. Лагерный костёр окончательно затух, похоронив в себе последние запасы дров, и Тарнид решил, что пора поднимать солдат. Желание свалить как можно дальше от ррагового леса не утихало, а, наоборот, раздулось просто до невероятных размеров, и больше тянуть Тарнид не собирался. Пусть хоть сами небеса падают на землю – но он вернёт своих людей обратно в форт. Остался последний рывок. Дойти до тракта, а там… Тарнид так и не закончил мысль. Он просто окаменел, вперив взгляд в одну-единственную точку – в то самое место, где должен был спать Дарил. Должен был. Но вместо мальчишки на снегу красовалась лишь неровная, присыпанная снегом дорожка следов, уходящая достаточно далеко от лагеря, чтобы затеряться в долбаной метели. Никогда прежде и никогда после канийские пустоши не сотрясались столь страшным и столь изощренным потоком ругательств.

***

Деревья почти полностью заслоняли собой заходящее солнце, погружая лес в полумрак. Настоящее предчувствие Долгой Ночи, готовившейся взять власть над этими землями. Последние мгновенья тепла и света, которого люди, живущие в Кании, не увидят ещё несколько месяцев. Самое время для тяжёлых, мрачных мыслей о грядущем – о тех проблемах, с которыми тебе предстоит столкнуться в ближайшие месяцы, и о том, как ты будешь выживать, преодолевая холод, тьму и голод. Ну или можно просто потихоньку сходить с ума, чем, собственно, и занимался один молодой легионер, неведомо каким образом оказавшийся посреди альвского леса. «Эй, Дарил, а куда это ты уходил?» «Да ничего такого. Просто пробежался до альвского леса, прошёлся мимо нескольких сотен мёртвых альвов, подобрал полумёртвого ашкилари, и сейчас тащу его неведомого куда. Ничего такого». «А ты уверен, Дарил? Уверен, что ничего такого?» «Конечно-конечно. Ничего такого. Просто сотни мёртвых альвов и окровавленный ашкилари. Ничего такого». Даже в голове это звучало как минимум слегка безумно. Даже в голове. Но другого-то объяснения нет! Только это безумство, в котором и сам Дарил едва ли смог разобраться. Но что-то же нужно будет объяснять. Нельзя ведь просто так вернуться в лагерь. От него потребуют ответов, объяснений. Правды. Да-да! Именно правды, ведь Дарил, прекрасно осознавая свои возможности в качестве лжеца, даже не думал о том, чтобы состряпать хоть какую-нибудь менее безумную историю того, что он совершил. Или натворил – это с какой стороны смотреть. Но в любом случае нужна правда. А какая она – эта правда? Ашкилари. Настоящий, живой ашкилари. Он сидел под деревом, ровно там, куда усадил его Дарил. Поначалу мальчишка пытался тащить рогатого, но когда маг потерял сознание и уже даже не пытался передвигать ноги, задача эта для и так потрёпанных сил Дарила оказалась невыполнимой. Маг хоть и выглядел не особо крупным, но весил едва ли не в два раза больше его самого. Дарила хватило только на то, чтобы вывести колдуна за поляну, ну а дальше он уже сам готов был повалиться на землю, потеряв сознание от изнеможения. Но всё равно он понимал, что они смогут выжить, только добравшись до лагеря. Нужно собраться, нужно взять себя в руки и что-то решить. Причём делать это следует как можно быстрее – капитан Тарнид говорил, что они остановились там на два часа, это время, как смутно догадывался Дарил, уже давно прошло, и никакого лагеря посреди пустоши уже может и не быть, а уж тогда дело примет совсем скверный оборот. Но всё-таки… ашкилари. Трудно было свыкнуться с мыслью, что здесь и сейчас, прямо перед ним, сидит один из народа магов. Дарил почти никогда не встречал ашкилари. Харвален нельзя было назвать городом настолько крупным или настолько важным для империи, чтобы в нём содержалось собственное Крыло или Коготь*. А заезжих магов-рабов, которые, как правило, сопровождали важных гостей, посещавших город, Дарил мог разглядывать только стоя в огроменной толпе точно таких же, как и он, сгорающих от любопытства горожан, которым столь редко выпадала возможность увидеть «тварь мерзейшую» во плоти. Но как? Почему? Проклятье. Надо хотя бы себе самому ответить на эти вопросы. Знак. Создатель через сон дал ему знак. Дарил думал, что Бог хочет, чтобы он искупил свой грех, искупил вину перед павшим товарищем и вернул ему посмертие. Но он ошибся. Создатель хотел, чтобы Дарил спас не одну, а две. Душу человека, павшего в борьбе с белокожими чудовищами, и душу… ашкилари. Создатель хотел этого. Хотел, чтобы Дарил нашёл его, помог ему – иначе как ещё можно объяснить то, что мешочек, тот самый мешочек, к которому была привязана душа Гастара, оказался в руке мага? Как это можно объяснить, если не волей Создателя? Дарил понимал это. Чувствовал, что идёт по верному пути. Это давало хоть какую-то уверенность, которой ему так не хватало в последние минуты. Ведь говорилось же в священных текстах, что эра Башен** завершилась истреблением всех магов, чьи души были отравлены настолько, что уже никакие дела не могли бы искупить их грехи в глазах Создателя. Пощадили лишь тех, кто ещё мог спастись, кто мог очиститься и получить прощение. Быть может, Создатель хочет вернуть мага на путь искупления? Быть может, Дарил должен помочь ашкилари, помочь ему выжить, чтобы он смог и дальше искупать грехи своего народа? Да. Проклятье, да. Это похоже на правду. Создатель указал ему путь. Дал знак, который просто нельзя понять иначе. – Я исполняю волю Творца, – прошептал он, сжимая кулаки. – Исполняю Его волю. Он говорил, стараясь уверить себя самого, что не сошёл с ума, а действительно делает важное дело. Вдох, выдох. Нужно успокоиться. Нужно собраться и… И только сейчас Дарил понял, что маг, находящийся без сознания едва ли не с того момента, как они покинули лагерь, открыл глаза и смотрит на него. Смотрит своими золотистыми нечеловеческими глазами. Рука помимо воли потянулась к мечу, но Дарил быстро одёрнул себя. Не для того Создатель указал ему путь в проклятый лес, не для того. – Я выведу тебя из леса, – отчаянно стараясь говорить ровно и пытаясь не допустить дрожи в голосе, произнёс Дарил. – Выведу тебя к людям. Маг не ответил. Просто смотрел на него, не произнося ни единого слова и никак не показывая, что понял или хотя бы услышал, что ему говорили. Дарил и не ждал ответа. Рогатый за всё время их короткого знакомства издал всего несколько звуков, которые вряд ли можно было считать нормальной речью (они больше походили на какое-то шипение или рычание), а потом и вовсе потерял сознание. – Я выведу тебя, – слабо повторил Дарил, опять-таки больше для себя, чем для мага. – Выведу. Колдун вновь промолчал. Он прикрыл глаза и, казалось, готов был вновь провалиться в беспамятство. Но Дарил подобного допустить не мог. Колдун должен хоть как-то, хоть немного, но держаться на ногах, чтобы они могли выйти из леса. Подойдя к магу, он легонько тряхнул его со словами: – Не спи! Тебе нельзя спать! Маг вновь посмотрел на него и открыл было рот, словно собирался произнести какое-то слово, но в следующий миг едва заметно поморщился, так ничего и не произнеся. Впрочем, Дарила это уже не особо волновало. Он подхватил мага под руку, помог ему подняться на ноги и, закинув его руку себе через плечо, буквально силой заставил идти. – Надо двигаться, – приговаривал Дарил, стараясь сохранять дыхание, – нам надо двигаться. Маг, как и всегда, не отвечал. Только тихо шипел при каждом шаге, и Дарилу казалось, что он уже начинает видеть в глазах колдуна вполне отчётливую ненависть и ко всему живому, и к нему самому в частности. Но он старательно отгонял подобные мысли прочь. Создатель указал ему на этого мага. Создатель дал ему Знак. Большего мальчишке и не требовалось.

***

Тарнид очень ясно понимал одну простую истину: ему больше никто и никогда не позволит командовать ничем, кроме разве что взвода посудомойщиков. И то если очень сильно повезёт. Ну а если не повезёт – в форте всегда имелась крепкая деревянная плаха, редко когда стоящая без работы. Ничто в легионе не любили так сильно, как рубить пустые головы. А ещё он понимал, что только что совершил второй по глупости поступок за всю свою идиотскую жизнь. Причём совершил его с таким рвением и упорством, которые вполне достойны занесения в Хроники Тупости, если такие, конечно, существуют. Но если существуют, то Мотусу, занимавшему в них страниц тридцать-сорок, явно придётся потесниться. Мальчишка сбежал. Это стало ясно сразу же. Альвы, как бы искусны они ни были в своём морозном колдовстве, оставляют следы, а здесь – только одна пара ног. Неровный след солдатских сапог, который мог оставить только Дарил, покинувший лагерь по одному ему ведомому желанию. Хотя нет, тут себя обманывать не стоило. Желание мальчишки Тарнид вполне ясно понимал. Гастар. Его убили у Дарила на глазах. И это, скорее всего, была первая смерть товарища, которую тому довелось увидеть. Тарнид не знал, чем эти двое связаны между собой – друзья, братья, любовники или хрен знает кто ещё, но по одному тому, с каким ужасом Дарил орал о том, что остроухие забрали тело Гастара, он должен был понять. Должен был поговорить с мальчишкой, отговорить его от любой глупости, какую тот мог измыслить. А что вместо этого? Сидел и морозил себе задницу? Молодец, Тарнид. Прекрасный командир. Гений. Идиот херов. Но главная тупость была ещё впереди. Что бы сделал нормальный командир на его месте? Правильно. Признал бы мальчишку мёртвым и спешно двинул отряд в сторону форта, стараясь спасти оставшихся солдат. Это было бы логично. Это было правильно. За это Юстар его бы даже скупо ободрил, хлопнув по плечу своей единственной, скрюченной от бесконечного бумагомарательства рукой. А что сделал наш бравый герой? Тарнид начал осознавать, «что сделал», примерно в пяти километрах от лагеря, когда волна дикой ярости стала потихоньку спадать. Именно здесь, на месте, откуда открывался просто невероятно ужасающий вид на долбаный альвский лес, он начал смутно осознавать, что же натворил. Идиотизм, предательство, самоубийство, идиотское предательство и не менее идиотское самоубийство? В принципе, последнее уже походило на правду. Он побежал по следу, оставленному Дарилом. Побежал, надеясь нагнать мальчишку и вернуть его обратно в лагерь, надеясь спасти этого малолетнего дурака от той благородной тупости, что успела вползти в его крохотную, не обременённую наличием разума голову. Спасти его от проклятой Кании, которой Тарнид больше не собирался отдавать своих людей. А подобным шагом он подставил под удар не только себя, но и остальной отряд. Да, Тарнид дал им строгий приказ: если он не вернётся через час – сворачивать лагерь и уходить, не дожидаясь его. Но… рраг задери. Неужели хренов мороз как-то влияет на мозги? Делает людей невероятными идиотами, не способными не только мыслить хоть с каким-то оттенком логики, но и ценить свои и чужие жизни? Двое раненых и Мотус. Смогут они проковылять через пустошь без потерь? Смогут дойти без его, Тарнида, помощи и вернуться к своим? Вопрос, на который отвечать совсем не хотелось. Он должен повернуть, должен вернуться обратно и выводить тех, кого ещё можно спасти, а не бежать в пустошь в погоне за призрачной надеждой спасти мальчишку. Должен. Так какого же хера ноги никак не желают останавливаться и несут его в сторону места их схватки с альвами?! Вопрос, на который не смогла бы ответить и целая коллегия мудрецов. Но где-то в глубине души Тарнид понимал две вещи: Мотус, хоть он и прикидывался полным идиотом, всё-таки являлся человеком достаточно разумным, чтобы выживать в Кании больше пяти лет. В случае чего он сможет найти дорогу до форта и провести остальных. Это хоть немного, да успокаивало. Ну а вторым было то, что Тарнид прекрасно знал: он потерял Дарила из-за того, что не смог уследить за ним, сидя на страже и… проклятье. Как же хотелось, чтобы кто-нибудь, ну хоть кто-нибудь дал ему сейчас в морду. Вот уж точно будет награда, соответствующая трудам его. Самая настоящая и самая заслуженная. Если бы старина Патар был жив – точно не упустил бы шанса отметелить палками. Жаль, но посреди пустоши по морде его лупил только ветер, даже не думавший стихать и почти полностью засыпавший следы, оставленные Дарилом. И это выглядело странно. Дарил прошёл здесь совсем недавно – Тарнид прекрасно понимал это, но глаза показывали ему всё те же почти засыпанные следы, которые мог оставить только человек, шедший едва ли не несколько часов назад. Даже при таком ветре, даже в такую метель. Тряхнув головой, Тарнид отогнал сомнения. Ему нельзя останавливаться, нельзя терять время на лишние размышления. Чем быстрее он будет идти – тем быстрее нагонит ррагова мальчишку, а если тот надумал идти прямо к лесу… Тарнид очень надеялся, что успеет его перехватить до того, как Дарил совершит эту ещё более страшную ошибку. А сейчас ему оставалось только идти и, крепче сжимая в руке старый, потерявший всякий блеск и цвет амулет, просить о том, чтобы было ещё не слишком поздно.

***

Никогда ещё переставлять ноги не было таким тяжёлым занятием. Казалось, что какое-то неведомое заклятье оплело всё тело, сделав его тяжёлым, словно отлитым из свинца, и наполненным такой болью, спасеньем от которой виделась только скорейшая смерть. Но, несмотря на боль и тяжесть, несмотря на то, что силы покинули его ещё в процессе свершения ритуала, Инкар всё-таки шёл. Хотя нет, ходьбой это вряд ли можно было назвать, если, конечно, не отвести человеку роль костыля, а он вряд ли согласился бы с подобной судьбой. Да. Человек. Вот уж от кого помощи Инкар никак не ожидал, так это от человека. Но факт оставался фактом. Очередное пополнение коллекции загадок, обрушившихся на него вместе с первым, невероятно болезненным вдохом и таким же первым, но уже менее болезненным лучом заходящего солнца. Тепло – спасибо одежде, которую натянул на него человек – помогло Инкару в буквальном смысле вернуться к жизни. Разум уже не наполняли обрывки мыслей, память не казалась скопищем туманных образов, а сознание… да, он уже более-менее мог ясно мыслить. Хотя толку от этого оказалось даже меньше, чем ноль. Тело его едва слушалось, боль даже не думала стихать, а смерть всё так же неспешно брела за ним, задумчиво кивая и как бы пытаясь сказать: «Ничего-ничего, Инкар, иди-иди, я подожду часок. Но ты ведь понимаешь?..» Он понимал. Но разум всё ещё оставался его главным оружием, и то, что он возвращался в норму, определённо можно считать хорошим знаком. Боль, разумеется, никуда не делась, но сейчас у Инкара появилась возможность отгородиться от неё, убрать её чуть дальше, на уровень низших инстинктов, где она уже почти не мешала работе мысли. Не мешала искать ответы на вопросы. А их, по сути, было всего три: что за человек пришёл к нему на помощь, в какой край мира его забросило колдовство и почему ему не удавалось сотворить ни единого, даже самого простого заклятья. Они шли через какой-то заснеженный лес. Вернее – тащились через какой-то заснеженный лес. И это было единственным, что Инкар смог понять о земле, в которой оказался. Лесов в мире было достаточно, да и снега в них всегда хватало, так что определить своё местоположение, сейчас во всяком случае, было невозможно. Хотя по положению солнца в небе можно было предположить, что он попал куда-то на север – в край, куда ашкилари в здравом уме вряд ли полезли бы. Низкие температуры для их народа далеко не самая благоприятная среда обитания. И в этом Инкар уже успел убедиться на собственной шкуре. И убеждался до сих пор. Была бы у него хоть искра магии… но её не было. Пока. Следующий вопрос – человек. Кто он и что ему нужно. Почему помогает и почему при каждом взгляде Инкара так и норовит ухватиться за меч? Инкар знал людской говор. Этот набор грубых, неизящных звуков, которые они выдавали за речь. Даже умел изъяснятся на ней, в какой-то мере. Но слова, с которым к нему обращался этот человек, казались совсем дикими. Дикими в прямом смысле слова, ведь человек дословно говорил что-то вроде: «Моя двигать твоя вперёд. Моя двигать. Твоя нет отдых». И Инкар не удивился бы, услышь он подобное от варвара, обряженного в шкуры и живущего только желанием дать соседу дубиной по голове – среди людей таких всегда хватало. Но этот-то… у него была достойная одежда, было железо. Явно не дикарь, а скорее – из приближённых кого-то из Магистров. Тогда почему он так ужасно говорит? Многое бы Инкар отдал за ответ на этот вопрос. Очень многое. Но не всё сразу. Ответ рано или поздно найдётся, ну а пока – дальше. Говорить же с самим человеком оказалось делом совсем гиблым. Чтобы имитировать человеческую речь, приходилось изрядно напрягать гортань, но Инкар в таком состоянии не мог издать ни единого звука, который человек смог быть хоть отдалённо понять, а речь ашкилари… тут даже пытаться не стоило. Нет, человек, скорее всего, знал что-то из его языка, но услышать «Моя двигать твоя» уже на своём родном наречии… нет, подобного издевательства над собственным языком Инкар уж точно не пережил бы. Ну и третий вопрос – почему он чувствовал себя отрезанным от магических течений? Ответ на него нашёлся без всякой посторонней помощи. Ещё даже до того, как они покинули поляну. Кровь. Конечно же, это была кровь. Нет, побег от Малтары был светлейшим и чистейшим моментом, который Инкар будет помнить до скончания дней своих… но вот нельзя было совершить подобный побег, не вымазавшись в людской крови – противовеса любой магии? Как это вообще произошло? Где? Когда? Вряд ли человек перед тем, как спасти его, взял какую-нибудь кисть и принялся самозабвенно мазать его этой мерзкой субстанцией. А может, последняя шутка Малтары? Вот это похоже на правду. Альвийское чувство юмора совсем не та вещь, которую хоть кто-то захочет испытать на себе. А уж если речь заходит о той, кого даже сами альвы окрестили воплощением безумия… Да уж. Кровь. Могло быть и хуже, но и этого вполне хватало, чтобы тихо скрипеть зубами от боли, так и норовившей заполнить собой всё сознание. Она обжигала кожу, добиралась до плоти, вгрызалась в кости, распыляя по венам свой проклятый огонь. Людская кровь – вот что лишало его связи с магией. Но и живой человек, прикосновение к плечу которого также не прибавляло приятных ощущений, тоже вносил лепту. Избавиться от подобных проблем не представлялось возможным, учитывая, что Инкар без посторонней помощи и пары шагов сделать не сможет. Нет, можно, конечно, попросить человека… но тот выглядел как минимум агрессивно настроенным. Как минимум. И Инкар не знал, как далеко разошлась среди людей болезнь. Возможно, даже этот… нет. Глупость. Он же помог ему. Дал одежду и теперь куда-то ведёт, постоянно подбадривая его какими-то словами, из которых Инкар смог разобрать только уже знакомое «двигать» и словечко, которое, вероятно, означало «запихивать еда». Наречие, на котором изъяснялся человек, хоть и было невероятно извращенным, но чтобы постичь его, особых усилий явно не требовалось. Скорее всего, это можно было понимать как «Я отведу тебя туда, где будет еда». Или «…туда, где в тебя будут пихать еду». Или, что выглядело чуть более пугающим, «…туда, где тебя будут пихать в еду». Кто этих людей поймёт. Может, у них здесь, на севере, хорошо прожаренный, сервированный какими-нибудь шишками и желудями ашкилари является довольно изысканным блюдом. Может быть, может быть. Но шутки шутками, а от человека всё-таки надо будет избавиться. Позже. Когда его помощь уже не будет столь необходима. Слишком большую «неизвестную» он из себя представляет. Не убивать, конечно, но избавиться. А пока еда, если не понимать под ней его самого, – это неплохо. Даже нет – необходимо. Инкар, как и любой ашкилари, мог восстанавливать силы тремя способами: от солнечного света, которого здесь почти не ощущалось, при контакте с магическими потоками, вместо которых он имел только обжигающую боль, и… едой. Разумеется едой. Мясом. От мыслей о свежем, кровоточащем куске мяса рот Инкара тут же наполнился слюной, а губы непреднамеренно изогнулись, обнажая клыки. Всё это было обычной реакцией оголодавшего ашкилари, на которую любой нормальный человек вряд ли обратил бы хоть толику внимания, но конкретно этот человечек, которого судьба уготовила Инкару в спутники, явно придерживался другого мнения. Человек обернулся, видимо собираясь выдать какую-нибудь из своих монументальных фраз – «Двигать-пихать-еда» – но застыл с открытым ртом, глядя прямо на Инкара. И то, что человек увидел в его лице, явно его испугало. Сильно. Зрачки расширились, сердце заколотилось быстрее, на лбу еле заметно блеснула капелька пота – человечек был в настоящем ужасе, вызванном, как слишком медленно понял Инкар, ошибочным мнением, что именно его, человечка, Инкар возжелал использовать в качестве еды. Сам же Инкар ни о чём подобном даже не думал. Наоборот – мысль о том, чтобы есть людей, вселяла в него ужас и отвращение посильнее общества Малтары. Ведь если даже присутствие человека так плохо влияет на способность взаимодействовать с магией, то каким же будет эффект от поедания человеческого мяса? Нет, вряд ли кто-то из ашкилари решился бы на подобный эксперимент. И уж точно не собирался решаться на подобное Инкар. Лишившись «костыля», он, не долго думая, повалился на присыпанную снегом землю, пытаясь припомнить хоть одно проклятье, которым можно было бы охарактеризовать данный момент. Не получилось. Язык ашкилари, как он смутно догадывался, был весьма богат подобными словами – жаль только, что он так и не успел узнать его во всей полноте. Ну а сейчас он расположился на холодной земле – содрогаясь от боли и неведомо откуда взявшейся тошноты, глядя на поднимающиеся к небесам кроны деревьев и раздумывая над тем, что это вообще было и как теперь поступить. Человек, уже с мечом в руке, подскочил к Инкару, наставив острие ему куда-то в область носа, и стал что-то яростно бормотать. Он говорил так быстро и так ужасно, что Инкар ничего, разумеется, не понял, о чём и попытался ему сказать. Вернее показать – он развёл руками и помотал головой. Глупо выглядело, учитывая, что сам Инкар распластался на земле и каждое движение причиняло ему весьма ощутимую боль. Но, как ни странно, человек понял. Ну, или просто решил говорить гораздо громче и гораздо медленнее, словно страдающий глухотой старик, которому каждое слово приходится выкрикивать с такой силой, чтобы его слышали на другом конце города. На удивление, помогло – Инкар даже начал разбирать грубые, до невозможности извращённые слова: «Ты, – говорил человек, – жаждать. Моя. Пихать еда? Пихать еда?!» Мда-а-а-а уж. Человечек, судя по всему, действительно решил, что Инкар собирался его сожрать. И вот как ему, изъясняющемуся на уровне какого-то пещерного зверя, объяснить, что ашкилари не едят людей? Вообще не едят. Совсем. Язык жестов наверняка прекрасная штука. Надо будет как-нибудь выучить. Но это потом. А сейчас надо что-то сделать. Как-то дать понять перепуганному до смерти человечку, что Инкар не представляет для него угрозы. Что там их успокаивает? Улыбка? Нет. Лицезреть его клыки ещё раз человек точно не сочтёт за благо, а пугать его ещё сильнее Инкар не собирался, прекрасно осознавая, что его собственная жизнь в очередной раз висит на волоске. Что ещё? Разговор? Даже не смешно. Может… Но пускаться в объяснения Инкару так и не пришлось. Среди деревьев – а они, как-никак, всё ещё находились посреди леса – послышался звук ломающихся веток и выдираемых с корнем кустарников. Причём треск усиливался с каждым ударом сердца, а это значило, что источник звука приближается к ним. Приближается довольно быстро. Зверь? Вполне вероятно. Их крики посреди леса, точнее крики человечка, лучший способ открыть дорогу тем, кого ты видеть совсем не хочешь. И что теперь? Умирать всё так же – лёжа на снегу в тени древних деревьев? Нет. Пожалуй, всё-таки нет. Если он не умер там, на поляне, то не умрёт и здесь. «А теперь пора собрать остатки сил, ползти прочь отсюда и прятаться. Человек станет первой целью хищника, ну а второй ему сегодня не достанется». *** Страх, который Дарил испытал, увидев оскаленную, кровожадную рожу колдуна, по сравнению с тем, что он чувствовал сейчас, казался таким мелки и нелепым, что хотелось просто рассмеяться. Или заплакать, что куда более подходило моменту. Зверь. Он своими воплями привлёк внимание дикого зверя – по звуку, настоящего медведя-шатуна. Ужас, пришедший с осознанием этой мысли, сковал Дарила по рукам и ногам. Он ещё надеялся, что меч поможет ему хоть как-то защититься от этой новой угрозы, но разум, редко когда подводивший его, спокойно вещал о том, что в схватке с медведем, будь у него в распоряжении хоть сотня мечей, ему не устоять. А так же разум совсем не вовремя сообщал, что из подобной встречи выйдет просто отличная глава для «Путевых заметок». Нет, он, конечно же, будет мёртв и, предположительно, сожран либо медведем, либо ашкилари, но глава-то будет отличная. Но он будет мёртв. Очень мёртв. Подобное осознание лишало всякой возможности действовать. Лишало воли и силы. Хотелось опустить руки, хотелось сбежать, бросить всё и бежать как можно дальше, спасать себя, пока ещё можно. Но была ещё вера. Та самая невероятная, граничащая с фантизмом вера, которая заставила его протащить полумёртвого ашкилари через лес едва ли не к самой его границе. Вера, которая просто не допускала мысли, что Создатель дал ему подобное задание только затем, чтобы Дарил погиб в лапах дикого зверя. Именно вера заставила его крепче сжать рукоять меча. Именно она разогнала страх и сомнения, и именно она заставила его двинуться вперёд, навстречу судьбе. Зверь, альв или ещё какой враг – он выстоит в схватке. Он победит, потому что Создатель ведёт его своей… Всё произошло за какие-то секунды. Сначала Дарил увидел силуэт – просто силуэт кого-то, кто мечом и проклятьями пробивал себе дорогу через особо плотные заросли кустарника. Человек. Легионер. Дыхание перехватило. Мелькнула отчаянная, безумная надежда. Но разум не успевал. Ровно до того момента, как пред глазами предстало перекошенное злобой лицо Тарнида, а на горле не сжалась тяжёлая рука командира. – Я же тебя прямо здесь казнить должен! Прямо здесь! – рычал Тарнид, сильнее сжимая шею испуганно машущего руками Дарила. – Ты хоть понимаешь, что натворил?! Ты понимаешь, что ты теперь… – Командир… – хрипел Дарил, – коман… – Дезертир! – рявкнул Тарнид с такой силой, что у Дарила на мгновенье заложило уши. – Херов дезертир! – Пожа… луйста… обер… нитесь… Тарнид, во взгляде которого Дарил вполне отчётливо видел собственную весьма болезненную смерть, услышал его и нехотя, очень медленно обернулся. И тут же выпучил глаза, уставившись на лежащего в снегу ашкилари, которому хватило ума перевернуться на живот и отползти в сторону на несколько шагов. Впрочем, сейчас он остановился и вновь, перевернувшись на спину и слегка приподнявшись на локтях, смотрел прямо на капитана внимательным, изучающим взглядом. Тарнид ответил ему тем же. Он глядел на колдуна секунд тридцать, а затем проморгался и смотрел на мага ещё добрую минуту, то открывая, то закрывая рот. Дарила он в это время уже отпустил, и тот, потирая покрасневшую шею, попытался было хоть как-то объясниться: – Я нашёл его в лесу. Он был… он… среди мёртвых альвов. Очень много мёртвых альвов… я думаю, он их… он убивал альвов… Но тут случилось то, чего Дарил совсем не ожидал от своего командира. Тарнид, прокашлявшись и подойдя на шаг ближе к магу, начал… издавать точно такие же шипящие звуки, которые Дарил слышал от ашкилари на той поляне. – Ашр’хща? Шхрсста? Тахалис? И самым странным было то, что колдун, выглядевший не менее удивленным, чем сам Дарил, поражённо пробормотал несколько… слов? И в голосе его явно слышались какие-то страдальческие нотки. – Ат’Шиар-ис. Тиаш? Тиаш’Ис Шатар. Ишлаэр атшас!*** – Что… – только и смог вымолвить Дарил, переводя взгляд с ашкилари на Тарнида и обратно. – Что вы… – Я спросил его имя и что он тут делает. – Что… чего… как? Это… это их язык? Что он вам ответил? Он же вам ответил. – Да, – хмуро кивнул Тарнид, не отрывая взгляда от мага. – Ответил. – Что? Что он вам ответил? – Ничего, – как-то подозрительно мрачно и даже с каким-то лёгким налётом обиды в голосе ответил Тарнид. – Ничего он мне не сказал. – Но я слышал… – Помоги мне его поднять. Мы уходим. – Но командир, я… – Ты. Ничего. Не слышал, – медленно, с расстановкой проговорил Тарнид. – Ты ничего не слышал, мальчик. – Но… – Исполняй приказ, мать твою! – прикрикнул Тарнид, в голосе которого не было ни единого намёка на то, что он растерял хоть каплю той злости, с которой явился в лес. – Тебе ещё предстоит объяснить мне, что всё это за дерьмо. Объяснить так, чтобы я тебе поверил и не прирезал прямо здесь, в долбаном лесу. Последние слова капитана изрядно охладили пыл Дарила. Он без лишних вопросов помог ему поднять ашкилари, и вскоре они втроём двинулись прочь из альвского леса.