Течение реки «Время»

Иногда время делает людям неожиданные подарки. Но забирает, в любом случае, гораздо больше. Допустим, мы останемся в живых; но будем ли мы жить? Эрих Мария Ремарк. На Западном фронте без перемен. Рекомендуемые к прослушиванию треки: The Oh Hello's – Hello My Old Heart Take That – Patience David Usher – Black Black Heart (Acoustic)

- Ну же, Лили, не теряй темп… Так, правильно… Вот, вот, здесь нужно сильнее! Сильнее, кому говорю! Пальцы убирай, как только отыграешь аккорд и подстраивайся под следующий! Темп, Лили, темп!,- сегодня Мартин был сам не свой, то и дело вскакивал с положенного ему места около рояля и шагал, не отрывая взгляд от тоненьких музыкальных пальцев девушки. Каждые три секунды он выкрикивал, словно бросался словами, новые указания и каждые пять секунд бросал отчаянный взгляд на другой конец комнаты, где, удобно расположившись в старинном шикарном кресле стиле Людовика XVI, листала яркий глянцевый журнал тощая фигурка молодого парнишки. Не сказать бы, что Лилиан играла хорошо – некоторые из замечаний точно подмечали ее ошибки и заставляли, прикусить щеку изнутри, серьезней приняться за игру, перебирать пальцы быстрее и с гигантской внимательностью следить за крещендо и диминуэндо в нотах. Но некоторые вещи, которые она успела заметить мельком, еще до занятия, дали ей четкое представление о нынешнем состоянии Мартина. Тонкие и изящные пальцы пианист заламывал в нервном порыве, а лоб его покрылся такой испариной, что он уже начинал напоминать огромный лист плюща после дождя. Еще было достаточно прибавить реакцию на ее гостя, который согласился тихонько посидеть, не решаясь мешать запланированный урок. Учитель фортепиано выронил из рук ноты, которые, словно стайка испуганных белых голубей, тотчас разлетелись по гостиной. Таким образом, Лили не только выигрывала в этом «раунде», она еще и чувствовала превосходство и жалость к своему учителю, навязанному ей родителями. Конечно, не чувствовать подобного, ибо ее гостем и в одночасье парнем был никто другой, как бывший учитель по фортепиано Мартина – Кристофер Хэмпфер. Еще три месяца назад Крис был гениальным пианистом, с невероятно чутким слухом, гибкими, быстрыми пальцами и расчетливой, но вместе с тем, душевной игрой. Не счесть наград, конкурсов, которые парнишка выигрывал с шести лет, даже имелись ученики, один из которых был Мартин. Не глядя на то, что ученик был на пять лет старше учителя, Мартин постоянно чувствовал удушающее превосходство Кристофера, его холодный, насмешливый взгляд перед непутевым учеником. Это были самые худшие два года обучения в его жизни. Не смотря на то, что играть он стал значительно лучше, тяжелый характер учителя оставил неизгладимый след на чувствительной и тщеславной душе ученика. Он боялся всех и вся, всегда искал возможности поучить или посмеяться над кем либо. Если сказать другими словами, он искренне ненавидел своего учителя, но незаметно сам становился им, только намного слабее и тщеславнее. Но его ожидало разочарование в своем учителе. Причем, разочарование приятное, сладкой, ядовитой негой разливающееся по телу и еще больше отравляющее душу молодого пианиста. На его учителя напали. Молодого, восемнадцатилетнего парнишку пытались изнасиловать, зажав в темном переулке и забив до полусмерти до этого. Переломав несколько ребер, ноги и руки, нападающий еще умудрился устроить сотрясение мозга, что все вместе впоследствии вызвало судороги в руках и левой ноге. Если бы не бродяга, что прохаживался по этим улочкам, в поисках пустых пивных бутылок, то с Крисом случилось бы что еще похуже. Лилиан непроизвольно дрогнула от этих мыслей, и неосторожный вздох сорвался с ее губ. Это мгновенно отразилось на игре – темп стал никаким, а неосторожные, обмякшие пальцы, сфальшивили, отчего на нее посыпалась еще одна порция криков и указаний. Крис больше не мог играть. Не мог нормально ходить – вечная трость из теплого черного дерева всегда была при нем. Пальцы рук не слушались, отчего он даже сейчас с огромным трудом и воистину детским старательством листал журнал, тяжело цепляя тонкие страницы непослушными пальцами. Ногу то и дело скручивало в болезненных судорогах, но спустя три месяца его птичьи кости успешно зажили, состояние улучшилось. Только вот на пианино он играть больше не мог, что и вызвало злорадство Мартина. При первой встрече, полчаса назад, придя в себя от шока и стыда, он вспомнил о состоянии учителя и растянул губы в насмешливо-сочувственной улыбке, говоря о том, что жалеет его, какой ужас с ним произошел. - Не стоит, Мартин. Мы оба превосходно знаем, что твои слова – чистая ложь,- без всяких ужимок ответил Кристофер, обнимая за плечи Лилиан и смиряя его насмешливым взглядом сребрянных глаз, в которых таились тысячи ледяных, колючих осколков. Мартина передернуло от страха и то чувство превосходства, которое он лелеял в себе вот уже три месяца, вмиг испарилось куда-то. Не мог он терпеть этого гениального, умного, холодного человека, которого все почему-то вокруг любили и обожали. Вот взять, хотя бы, Лилиан. Красавица, стройная, с отнюдь не детскими формами, блондинка с острым умишком, она души не чаяла в своем парне, и даже ходил слух, что они собираются обвенчаться, когда закончат учебу. Нет, это было определенно несправедливо!.. Как только Мартин покинул дом, выйдя на шумную, забитую людьми улицу Пикадилли, Лилиан залилась веселым смехом, который эхом отдавался от стен пустого дома. - Ты видел его лицо, Крис? Господи, да он чуть от стыда не сгорел, - хохоча, произнесла она, утирая слезы со щек. Бывший музыкант тоже улыбнулся, поднимая со своего кресла с помощью трости и, стуча ею по паркету, подошел к роялю. - Да уж, Марти нисколечко не повзрослел. Все такой же самодовольный индюк. Как он тебя «расхвалил», видела? Ты играла, впрочем, не так уж и хорошо, чтобы не заслужить львиной доли ругательств, слетевших с его уст, но, спорим, он просто хотел показаться хорошим учителем передо мною?,- мальчишка присел рядом с девушкой на стул и ласково улыбнулся сначала ей, потом клавишам. - Да уж, он был невероятно смешон!,- мгновенно откликнулась девушка, стараясь отвлечь Криса от грустных мыслей. Было поздно. Неловкая тишина повисла в комнате для гостей. Непослушные, подрагивающие пальцы ласково гладили клавиши, крышку, залезли внутрь, медленно прошлись по струнам, которые издавали натяжные тихие звуки. - Скучаешь?, - робко спросила Лили, не спуская с него взволнованного взгляда. - Еще бы. Я все потерял, Лили,- это прозвучало как-то… Пусто. Потерянно. Не в его стиле. Будь бы он сейчас собой, то носился бы, наплевав на ногу, по комнате, как дьявол, сотрясая дом проклятиями и нецензурной лексикой. Он бы не выглядел как пес, потерявшийся в чужом городе, как ребенок, забытый неосторожными родителями в магазине, как запертый и пойманный в клетке волк. Нет, последнее, пожалуй, подходило ему гораздо больше. Волк, запертый и испуганный, глядящий сквозь прутья своей клетки на удаляющуюся от него жизнь. - Ты ничего не потерял! Ты же мечтал стать инспектором, Хэмпфер!, - напрасно уговаривала его девушка – у него и на это имелся ответ: - Кому нужен инспектор, не умеющий даже пистолета в руках держать?, - прошептал он, устремив взгляд за окно, на спешащих куда-то людей. Их мысли и чувства перевязаны широкими полями шляп и запахнуты за летними плащами, шелковыми платками и галстуками. Так же и он – связан по рукам и ногам своим же телом. - Не смей так говорить, Крис! Врач сказал, что судороги должны пройти, а нога уже прошла бы, если бы ты себя берег! - Я? Берег? Да никогда в жизни. Слышишь меня, НИКОГДА! Я не сяду в это дурацкое кресло для больных инвалидов, я не такой! Мне не нужно их чертово сострадание и «мне так жаль», не нужно, чтобы мама снова приезжала и плакала в отцовский платок, и они снова глядели друг на друга отчужденными взглядами!,- взревел Крис, поднимаясь со своего места. Лилиан украдкой улыбнулась, радуясь, что он хоть немного стал прежним. Так начинались и оканчивались все ссоры с отцом и его девушкой – Крис всегда оставался при своем мнении. Затащить в инвалидное кресло его удалось лишь на какое-то время – пока ноги были в гипсе. Потом, стоило снять его с ног, он сразу же кинулся, превозмогая боль, разрабатывать ноги и раздобыл где-то трость. Никто не мог его успокоить или же остановить – он как зверь кидался от одного занятия к другому, пытаясь чем-то заменить музыку. В конце - концов, он впал в какую-то особую меланхолию, слал всех к черту и продлил свой академ. отпуск, взятый по причине травмы. Единственное, в чем удалось победить его отцу – Джону – не уходить из академии, не бросать мечту стать инспектором, как и Джон. Честно говоря, стать инспектором было целью всей его жизни. Глядя на то, как отец ловит преступников, как решает дела и гоняется за уликами, у мальчишки с недюжинным умом и логикой загорались глаза. Он вместо сказок на ночь просил рассказывать о новых делах и показывать документы, фотографии и протоколы. Джон радовался не меньше сына – он был доволен, что Крис идет по его стопам и что он сможет помочь ему в устройстве на работу. Только вот сейчас все сбилось. Крис не реагировал на все разговоры отца, касающиеся работы, он будто упрямо застрял в пространстве, не желая взрослеть и идти дальше. Ему не было страшно, нет. Просто было чувство, что тот мерзкий человек, шепчущий на ухо ему всякие ужасы, в один миг разрушил всю его жизнь. Не кости, не суставы, а именно жизнь. - Да прекрати обвинять других, ты сам можешь бороться за свою жизнь!,- вспылил когда-то Джон, но тут же потух, увидев испуганное и несчастное выражение лица сына. «Дадим ему время», - думали все, оставив его одного. Но даже это не помогало… Общие размышления прервала вибрация в кармане черного плаща, лежащего на кресле. Парень поднялся и поковылял к нему, выуживая из кармана дорогой телефон, бережно спрятанный в кожаный чехол. «Где ты? Есть разговор. Джон.» Крис быстро напечатал ответ: «В чем дело? Я у Лили. Крис.» Ответ пришел незамедлительно и даже без подписи: «Сейчас буду.» - Ха, знаешь, меня сейчас на очередную экскурсию потащат,- хихикая, проговорил девушке парнишка и прочел сообщения. - Думаешь? И правда, через пять с половиной минут в дверь нервно постучали кулаком. Не мелодично, костяшками пальцев, даже звонком не воспользовались, а именно постучали кулаком. - Значит, что-то насчет работы. Я думаю, это насчет нападений на Ньюхаме, -кивнул он в сторону «Таймс», лежавшей около рояля и пошел открывать. Лили развернула газету и на первой же полосе прочла следующее: «В бедном районе Ньюхам, находящейся на втором месте после Хакнея в рейтинге самых бедных районов Лондона по подсчетам 2011 года, сегодня, приблизительно в 3 часа ночи было совершенно еще одно нападение. По отчету, жертва (Майкл Паркинсон, 26 лет) получила тяжелые переломы позвоночника, перелом ключицы и сотрясение мозга. Сейчас он находится в коме 4 степени. Напомним, что это уже третье нападение за месяц, первой жертвой стала пятидесятилетняя Анна Сэнд, она истекла кровью и медицинская команда уже не смогла ей помочь. Второй была Диана Уилкс, сейчас она точно так же, как и последняя жертва, находится в коме. Инспектор Хэмпфер говорит, что улик на местах преступления не найдено. Возможно, мы имеем дело с серийным убийцей…» - Вот черт!, - раздосадовано кинула девушка, откидывая газету и не желая читать дальше. Сейчас ей было искренно жаль Джона за то, что пресса буквально завалила его вопросами и теориями. А что он мог ответить? Что в одном из самых населенных районов Лондона завелся серийный убийца?.. - Спасибо на добром слове, милая, - натянуто улыбаясь, в комнату вошел Джон, сопровождаемый Крисом, - Ладно, Крис, я пришел насчет… - Нападений, - прервал его Кристофер, сделав нетерпеливый жест рукой, - Конкретней. Ты бы не обратился ко мне, если бы это было что-то обыденное. Что, последнее убийство чем-то отличается? - Да, ты угадал, мистер Всезнайка, - ворча, отмахнулся отец, - Два первых нападения были совершены без каких-либо зацепок – орудие обычно лежало около жертвы. Это самые обычные предметы – палки, камни, бутылки. Но отпечатков на них не было. Как и любых других зацепок. А сейчас есть. Камень, легкий, которым, вероятно, пытались пробить череп Паркинсону. На нем нашли тонкие черные волокна грубой ткани, которую обычно пускают на дешевые рабочие перчатки и шапки. - Великолепная зацепка, пап, - жмурясь от недовольства, произнес Крис, садясь на стул рядом с Лили. - Да уж, не густо, - поддержала его девушка. - Что будем делать, Крис? Ждать еще одного нападения нельзя. - Для начала я хочу посмотреть все три места преступления. Потом – в морг. Что дальше решим. Ты со мной?, - спросил он отца, вскидывая серые, с белыми крапинками, глаза. - Конечно, я тебя одного по темным переулкам больше не пущу гулять, - жестко ответил он и на секунду в комнате воцарилась тишина, - Лили, милая, я умираю с голоду, не сделаешь мне сэндвич? - Хоть пять, - с улыбкой поднялась с места Лилиан и направилась на кухню. - Было бы неплохо, - хохоча, ответил Джон, провожая ее взглядом. - Твоя девушка – золото, - пережевывая еду, говорил сыну инспектор, садясь в полицейскую машину. - А нам обязательно ехать на этой махине? Я могу взять мотоцикл, - нехотя спросил Крис, мешкая. - А как ты думал, мы попадем на места преступления? И в морг? Надо быть солидными. Залазь, говорю, мы еще кое-куда заедем. А на мопед свой ты не сядешь, пока нога не перестанет болеть. - Да уж, она перестанет болеть, - с горечью и сарказмом, он уселся на переднее сидение и закрыл за собой дверцу, - Куда мы заедем? - Об этом отдельный разговор. Пообещай мне кое-что. - Так, мне не нравится это. Я не собираюсь обещать, пока не узнаю, что именно. - А ты своего не упустишь. В общем, все время, которое ты сегодня проведешь со мной, ты проведешь в кресле,- увидев, как крылья носа воинственно поднимаются, а тонкие алые губы поджимаются, он попытался остановить его гнев, - И никаких «нет», иначе ты не поедешь со мной! - Это ты мне навязал свое чертово дело! Сам бы решил его намного быстрее и проще, нет же, надо меня втягивать! Я не сяду в твое кресло, слышишь? НЕ СЯДУ,- прохожие уже начинали оглядываться на полицейскую машину, издающую столько шума. - Слушай, Крис, - Джон мигом изменил тактику, - Я же не прошу тебя совсем поселится в нем. Это на один день, а потом хоть танго танцуй, если будет не больно. Ну, подумай, целый день на ногах, тебе ведь будет больно, Крис. Спустя пять минут позиция сына начала сдавать, а еще через десять они уже мчались по дороге к району Фуллхэм, где жили оба. Время пролетело почти незаметно. За окошком полицейской машины мелькали машины, кэбы, автобусы и люди, все как один – безликие, спешащие куда-то, однообразные. Благо Джон не включил сирену – его и так бесило, что машина приковывала к себе лишнее внимание, а следовательно – и к ним. Прохладный апрель не желал принимать в себя чьи-либо фигуры – мороз как бы невзначай загонял людей в свои дома, отчего под конец дня на улицах можно было увидеть только бродяг да редких влюбленных, что брели по улочкам Лондона, вознося глаза и улыбки к темному, усеянному редкими звездами, городскому небу. Многоэтажки, особняки, многоквартирные дома – «гробы бетонные», как называл их Крис, пролетали и сменяли друг друга, будто в игре «найди отличие». Тяжко было на душе у юноши. Хотя нет, тяжко – это не то слово. Было что-то трагическое и возвышенное в его страданиях – душа его, переполненная всем, чем только можно, кроме спокойствия и желания идти вперед, боролась сама с собой. Ему было противно свое состояние, но вместе с тем, как умнейший из глупцов и безумнейший из здоровейших, он лелеял в себе это чувство, стараясь отгородится им от всего, что поджидало там – за воротами жизни, в течение ее реки. Его уже подхватило и понесло однажды. Глупый мальчишка предался экзальтации, и, не выдержав потока, был однажды выброшен на берег, как рыба порывом волны. Да и знал разве кто, что судьба распорядится именно так, именно тогда и именно там? Что три месяца назад, восьмого января, в восемь шестнадцать кто-то крепко подхватит его за грудки и прижмет к кирпичному зданию, пачкая красноватой пылью кожанку. Ему тогда казалось, что каждый удар приходится не на тело, которого он совершенно не чувствовал от шока и страха, а на разум и самосознание. Так, сам того не зная, Кристофер Хэмпфер стал совершенным из юродивых. Не хватало лишь простой веры и хоть каплю того задорного огонька, что горел раньше в его глазах, для того, чтобы тот стал полноценным человеком, а не существом, застрявшем в пространстве, каким являлся сейчас. - Выходим,- теплый голос и хлопнувшая дверь машины вырвали его из объятий печальных воспоминаний. По привычке он выскочил из машины и кинулся было следом, позабыв о ноге. Но резкая, пульсирующая боль эхом отдалась в его голове, заставив свет померкнуть, а разум на мгновение отключится. Костлявыми пальцами поймать кончик черного отцовского шарфа – и он будет спасен, думает наивный. Но вместо мягкой шерсти он нащупывает только воздух, а кто-то легко подхватывает его под руки, заставив снова принять вертикальное положение и привести себя в порядок. - Ты как? Про трость забыл с радости, что домой приехал? Ты же тут всего день не был. Я о том и говорил, когда уговаривал тебя не вылезать из кресла,- слишком спокойный голос и слишком взволнованные глаза. Руки теплые, дрожащие, я чувствую их на лопатках и злюсь на себя, что испугал тебя. Как это вообще возможно, папа? Заставить меня стыдиться..? Ты невероятный… - Все хорошо, па. Дашь мне мою трость?, - голос еще дрожит, но Джон знает, что это от холода, что глаза его уже сверкают и горят. Осторожно отпускает сына и, убедившись, что тот стоит, снова открывает заднюю дверь. Щеки Криса алеют. Что это было? Какие еще воспоминания? Уже смутно помнит, но жмурится и старается возобновить картину. Мама опирается на перила, звонко окликая их с отцом, вернувшихся из детского сада. Крис сжимает в маленьких ручонках леденец на палочке, а Джон закрывает машину поворотом ключа. Большая связка – от машины, дома, гаража, рабочего кабинета – брякает и звенит. На лицах всех троих – улыбки. - Я знаю, мне тоже порой странно смотреть на этот дом, - говорит внезапно Джон и протягивает сыну трость. С понимающей улыбкой. – Возьми, но помни – это до места преступления. Крис хмыкает – такое разве забудешь - и забирает палку из рук. Опираясь и стуча ею, поднимается по белым ступеням, как бы невзначай касаясь перил из воспоминаний, тонкими пальцами. Да что тут говорить – Крис сам по себе невероятно худой. Складный и гибкий стан до нападения было не сравнить с сегодняшним. Все кости были видны сквозь мраморную, почти прозрачную кожу. Пальцы, шея, руки – все стало хрупким и тонким. Ключицы выдавались на несколько сантиметров вперед. Честно сказать, но если бы не так явно выделяющиеся на фоне всего этого ужаса проницательные серые глаза, то Кристофера можно было бы сравнить только с мумией, более-менее хорошо сохранившейся. Решив не идти дальше, парнишка вновь погружается в свои думы, устраивая свою пятую точку на широких перилах и с небывалым интересом разглядывая дверной замок и ручку двери. Джон тем временем достает из чулана новенькое современное инвалидное кресло и, не раскладывая, закрывает чулан и выключает там свет. На все это уходит время и все, о чем сейчас думает инспектор – о молитве. О том, чтобы его непоседливый и щепетильный сын, не разжимая пальца, изо всех сил жал в надрывающийся звонок, дабы его отец не мешкал и не «тратил его и свое драгоценное время». Но ничего подобного не произошло, отчего он тяжело-претяжело вздохнул и потащил кресло к выходу. - Поехали?, - короткий и, казалось бы, простой вопрос, но ответом на него служит только мелькнувшие в воздухе полы пальто и стук трости по ступенькам. Немой ответ говорит обо всем еще лучше, чем «Да, черт подери! Не век же нам тут торчать!». И Джон в миллионный раз за эти три месяца, в тысячный за неделю и сотый за день убеждается, в душе у его сына пуста и чахоточная осень, которой поможет только время. Правда, как знали даже дети, за осенью следовала зима, еще более пустая и холодная, и от мысли, что все может стать еще хуже, Джон покрывался испариной и тяжело вздыхал. Нет, хуже этого пассивного бездействия быть ничего не могло… Крис тем временем садится в машину и захлопывает за собой дверцу, кладя локоть на дверную ручку, а на кулак – подбородок. Так и застывает, как немая скульптура Родена во всем своем немом величии. И никаких вопросов – скоро ты там? – Кристофер забывает обо всем, снова устремляет пустой, ничего не выражающий взгляд на знакомую с детства улочку. Разница лишь в том, что пейзаж за окном не мелькает и не меняется. Джон устало вздыхает, в сотый, наверное, раз, и идет к машине. - Мелочь есть, молодой человек?, - тянет руку мужчина-бродяга, устремив молящий взгляд на Криса. Тот, по привычке, в свою очередь оглядывает бродягу : старая, явно кем-то ношенная до него, черная шапка и такие же перчатки с дырками на пальцах. Некогда лакированная кожанка сейчас истерлась до дыр, была вся в кирпичной пыли, пятнах от дешевого кофе и кетчупа. Небритое, обросшее лицо с впавшими глазами, сальные грязные волосы, выглядывающие из под шапки. Пожалуй, единственное, что еще было на нем целым - крепкие горнолыжные ботинки на шнуровке, которой бродяга, почему-то пренебрег. Кристофер убирает руку от колеса ивалидного кресла и засовывает ее в карман джинсов, отыскивая мелочь. Протянув ему мелкую купюру, мальчишка растерянно улыбается и едет дальше, презрительно хмыкая. Сколько же в этом Ньюхаме ему еще встретиться бродяг?..